Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 79)
– И ты тоже па-а-ашел ты. У-у-у-у… чем тут поют? Трусит меня чего-то… Да короткий рассказ. Помните у нас служил Жан ван Артевельде в мушкетерах? К Павии уж в лейтенантах ходил, шустрый такой парень? Во-о-от… о чем это я? – Несколько минут мы отдали чтобы точно удостовериться, что все вспомнили Артевельде, а потом чтобы вернуть румпель разговора на изначальный курс. Меня меж тем понесло, вино местное уж очень сносило бошку, моя уже болталась на одном шарнире:
– Слушайте, словом. Любекские паразиты, с которыми я имел пофехтовать, если можно так сказать, о чем я вам уже в общих чертах имел честь рассказать, словом, я их всех почти убил. То есть убил почти всех, а тех, кого убил, тех насмерть, вдребезги, а одного отпустил, чтобы боялись, значит. А город-то захватили крестьяне, те самые, с которыми, некоторыми из которых, я имел пофехтовать, и которых я всех почти убил, то есть убил не всех, так что мне из города пришлось линять нахрен, пока меня не нашли и не сделали, как с ростовщиками: «веселей гори-гори, жидяра, йо-хо-хо», в том смысле, чтобы не завалили меня нахрен жестоким и необычным способом, что было бы справедливо, но лично для меня неприемлемо, ведь так? И вот порубал я их и давай из Любека, только пыль столбом, а куда мне? А за месяц до этого у меня бухал дома тот самый Артевельде, которого мы все хорошо помним и позвал к себе вроде в гости, а то и пожить, вот я и метнулся в Антверпен к Артевельде, ведь тот сам звал, так, это раз, старый товарищ, это три, то есть два, и вообще, какого чёрта, звал – получи, вот я и приехал, потому, как было больше некуда, а мне ж еще год кочумать, сами понимаете до чего, ага, так, ну вот и приехал я в Антверпен. Там мы торговали ружьями и напивались каждую субботу с Жаном, а потом началась у них холера! Вы не знаете что это такое, но гадость жуткая типа чумы, только все дрищут, вроде как при дизентерии, но – это холера. Я, ясно дело, в похоронную команду, потому что мне все по хрену, ведь я ландскнехт, а людишкам помочь треба. Ну и напомогался, пока дочка Жана Артвельде не подхватила холеру и не стала помирать, а тут приходит, сука, доктор Пер-пер-перпиньяк и говорит, давайте ей кровь пускать, а мне, в смысле ему, денег. Я говорю, братишка, какая кровь, пошел на хер, коновал долбанный и дал ему натуральных звиздюлей, все как мы любим, а девочку вылечил, потому что я не сраный коновал, а имперский гауптман, и все умею, причем могу и бесплатно. И звиздюлей выписать и рецепт, значит вот, понимаете? Ну и она, значит, поправилась, я еще в похоронной горбатился, как черт, туда-сюда, трупов-то немеряно, а мне насрать, натурально, однако… и что вы думаете? Стали на меня гнать, что я колдун, что девочку вылечил, и на похоронной не заразился ни разу, хотя какой там «ни разу», там, раз заразился и считай, что уже на том свете. И взялись меня обвинять, что я колдун и еще черт знает что, был там у них один борзый поп-кальвинист, так вот почти под монастырь подвел, когда появился Кабан с вербовщиками и вытащил мою жопу из под этого дела, за что я ему безмерно благодарен, хотя я и сам не лыком… своротил пару рыл оглоблей, вломил тому борзому попу, что чуть меня не угробил и не подвел под монастырь, в нюхальце, я про попа говорю, а не про кого еще, хотя и кому еще тоже досталось, в общем мы утекли. Во-о-от, а я думаю, что вот оно как обернулось, что с козлами этими месяц пахал, землю грыз, а они неблагодарные ублюдки, или как еврейчики в Любеке говорили «барабухи»… – свои излияния я сопровождал ручной пантомимой типа «театр теней», а так же плавным ножным смещением, типа медленный танец соло.
Я так довольно долго вещал, совершенно загипнотизировав своих товарищей, а заодно и себя, пока, наконец, Конрад не захлопал глазами и не сказал, распугав морок:
– Э-э-э… я ничего не понял. Что он говорит?
– Поясню, – ответил Адам, – в Любеке он кого-то убил, сбежал в Антверпен, где его приняли за колдуна, так как он вылечил дочку Жана. Хотели сжечь на костре, а тут Кабан его спас. По-моему, все просто.
В таверне (какая-то очередная испанская «Таррагона», точно не помню) было полно солдатни: ландскнехтов и испанцев, некоторые меня знали и слушали, развесив уши.
Реплику Адама – торжество критического разума, встретили овацией.
Далее отдых, повторное врастание, так сказать, в армейскую атмосферу, прошло в направлении проблескового сознания. Легко догадаться, что чем дальше, тем короче делались проблески.
Один проблеск был достаточно длинным и нёс содержательную составляющую, помимо: «ты-меня-уважаешь-я-тебя-уважаю» и тому подобного кала. Не скажу точно кто её автор, но идея была высказана.
– Камрады, сегодня у нас… у нас… ё-о-о… 22 февраля, во как! А значит, значит… послезавтра 24! – тонкое наблюдение, что и говорить.
– Н-н-у? – спросили все.
– А еще нынче 1535 год, во как! – Еще одно открытие. Мы уж начали покидать пароксизм ясного сознания, когда некто нас просветил и вообще одернул, он, оказывается, толковую вещь пытался донести.
– А 1525 год был десять лет назад! Во как! Стало быть, послезавтра… главное не сбиться, будет ровно десять лет с 24 февраля 1525 года! Во как!!!
Мы, конечно, напились, но дата начала пробивать дымовую завесу алкогольных паров. 1525 год 24 февраля… так ведь это же Павия! Павия, друзья и товарищи! Величайшая битва эпохи! Десять лет минуло!
Первым нашелся Райсснер, который развил в меру возможностей бурную активность:
– Так. Ищем ветеранов. Всех кто выжил и нынче в армии. Испанцев, ландскнехтов, пушкарей, рыцарей, саперов – плевать. Всех. Собираем в кантине вечером 24… и… я не знаю… празднуем! Господи, чуть не прохлопали такую дату!
Не подумайте плохого, мои верные читатели, мы не искали повода, чтобы выпить, это мы могли всегда и безо всякого повода. Но не вспомнить
Это невозможно объяснить, но мы помнили, как шли в атаку в составе колоссальной военной машины, которая никогда ранее не собиралась, причем, напротив была точно такая же машина. Столкновение было ужасным… забыть такое нельзя. Тем более, что над полем реяли настоящие боги войны: Шарль де Бурбон, маркиз Пескара, Шарль де Ланнуа, Антонио де Лейва, Анн де Монморанси, Франциск Валуа, о Фрундсберге я уж и не говорю.
И кто из них пережил эти десять лет? Монморанси и Франциск I, но – это враги. А наши все поголовно на том свете. С ними легион простых ландскнехтов. Вот их то мы и собирались вспомнить по-простому, по-солдатски.
Домой возвращались уже утром, хоть и затемно. Я шел коренником, подпирая Бемельберга и Адама. Мы гундосили песенку про поход на Рим, ту самую, которая так напугала меня в Любеке.
Выяснилось, что мы трое знаем три разных её варианта. Конрад ругал нас «сукиными детьми» и «проклятыми жопниками» и клялся, что его учил словам сам автор. Когда разобрались со словами, началась неразбериха с мотивом. Так, преодолевая трудности, мы плелись в лагерь, добиваясь симфонической слаженности. Выходила какофония, но мы честно старались. А ревели вообще отменно громко.
Не понимаю, что еще нужно в музыке? Если душа поет, она должна петь без стеснения! А всякие там «фальшиво-нефальшиво», по-моему, придумали зануды и завистники. Ноты какие-то… суета и глупость. Главное – громко чтобы! И слова, что б за печенки хватали.
– Не отвлекайся, лысый удод! – окликнул меня Конрад, который, ха-ха-ха, был образец обладания прекрасными локонами, – пой давай!
А отвлекался я не просто так. Ветер раздернул тучи, и я сквозь пелену близорукости, которой алкоголь сообщил непредсказуемое двоение и троение, наблюдал небо. Там было на что посмотреть: моя любимая звезда, обрастая хвостами пламени с разных сторон, проползла чрез горизонт с востока на запад четверть часа назад.
Как бы тебя назвать, думал я краешком сознания. Любекская звезда, вроде как Вифлиемская, но рангом пониже, да ведь и я не Христос. Жаль только трех волхвов с дарами я в Любеке не дождался, пришлось бежать от гнева тамошнего ирода налегке.
– Ты сбиваешься, родной, – это Адам на чеку, – давай вместе: – вир коммен цу Триест…
Сбиваюсь, сбиваюсь конечно. Трудно не сбиться, если челюсть только что чуть не вышла из зацепления.
Со стороны могло показаться, что я так неудачно зевнул, и это будет правда, но не вся. Я, в самом деле, зевал, но в пиковом состоянии челюсть замерла и чуть не пошла ниже, уже от изумления. Я, кажется, даже протрезвел: любекско-вифлиемская звезда возвращалась! С северо-запада на юго-восток. Теперь это была совсем большая горсть огня с ноготь большого пальца.
Вот паразиты! Мало им на низкой орбите болтаться, так они прямо на глазах у аборигенов развернулись и поползли в обратную сторону! А тут кое у кого уже и телескопы имеются! Это же элементарные правила: НЕ! ДОПУСКАТЬ! АКТИВНОГО! МАНЕВРИРОВАНИЯ! В ЗОНЕ! ВИДИМОСТИ! ПРИМИТИВНЫХ! ПЛАНЕТ! Что же это за уродцы?
– Да, брат, есть на что посмотреть! – мой взгляд перехватил Адам. – Я, если хочешь знать, уже который месяц развлекаюсь ночами. Слежу за кометой. Иногда, кажется что их две или даже три, но нет, это одна, но летает как хочет. Потом она надолго исчезла, а теперь вот снова появилась. Я в приметы не верю, но что это такое, убей меня Бог, не знаю. И выглядит зловеще. Поневоле станешь суеверным.