Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 81)

– Кто вы и откуда, где растят такие цветки, – и вновь подавился словами.

– Вы так прекрасны… так свежи… – и опять не смог.

– Уедемте отсюда и будем счастливы, – не вышло.

– Выходите за меня замуж, – и еще одна неудача.

Даже спросить, что готовит мне судьба и сколько я должен за нелегкий магический труд и растрату эктоплазмы, или что там у колдовской братии, у меня не получилось. Пропал Пауль, подумалось мне. И слава Богу, подумалось в ответ. Я даже рта не смел раскрыть, чтобы не потревожить обворожительного наваждения.

Наваждение, между тем, явно заканчивало положенный заезжему лоху ритуал, так что замаячила страшная угроза расставания. Позолотил ручку и вали своей дорогой, солдатик. Солдатик был готов позолотить не только ручку, но и ножку, и не позолотить, а инкрустировать, помчаться во Флоренцию, найти Челлини и золотую статую в полный рост заказать, наворовав по дороге денег. Только бы не расставаться. Не расставаться, только бы. Не отходить, не покидать, ощущать её жар, её свет, её тонкий пальчик на моей бугристой ладони.

Пока я составлял экстренный план по завязыванию знакомства и, если повезет, головокружительных отношений, темноглазая прелестница подняла свои томные очи и затянула что-то вроде: «Вижу, вижу, судьба твоя – дальняя дорога и ждет тебя на перепутье камень, дерево и колодец», когда с улицы раздался дружный рев заждавшихся товарищей:

– Пауль, мать твою за ногу, сколько можно?! – отчего у меня моментально прорезался голос:

– Дальше без меня, камераден, я остаюсь, – на что камераден загоготали, высказали много непристойных предположений и потребовали вашего покорного слугу срочно на свет божий.

Я помолился, чтобы чаровница не поняла боевого лязганья швабского диалекта, и приласкал друзей-приятелей сильно по матушке, изругал площадно, пригрозил расправой и противоестественным совокуплением, словом, попросил оставить наедине со страстью. Друзья-приятели быстренько вошли в положение да ретировались, возвестив отступление громким спором на предмет, кто сейчас в лачуге сверху и в какой позе.

Господи, подумал я: 1 – хорошо бы девушка все-таки не понимала тонкостей нашего грубого языка; 2 – вот козлы; 3 – хорошо, что быстро убрались; 4 – насчет «сверху», было бы очень неплохо, впрочем, неплохо было бы и снизу, или же, положим, сбоку; 5 – как избежать немедленного посыла по известному всем солдатам адресу.

Красотка тактично переждала короткий диспут, вперила в меня магниты черных глаз, и начала по новой, ничего нового, естественно, не сообщив. Обычный набор «вижу-знаю-ведаю», «судьбу расскажу, беду заворожу», «ждет дорога, ждет беда» (а что еще солдата может ждать на войне?), «выбирай с оглядкой, а если что не так, то думай на рябого».

И все такое прочее, стандартный гипноз для нетрезвого прохожего.

Но как она пела! Как складно и красиво вела меня к выплате гонорара! Сколько нежности и чувства, пусть даже профессионального.

Чистый восторг!

Ненаглядная моя незнакомка плавно покачивалась, оседлав табурет, ловко модулировала голосом и что-то рассказывала, то и дело, подтверждая слова вонзанием острого ноготка в линии судьбы. И не на миг не отпускала моей руки и моего взгляда.

Она уже собиралась сказать: «а теперь позолоти ручку», а я собирался от нежности грохнуться в обморок, как среди чуланной затхлости родилось нечто новое.

Не то.

Потустороннее.

Даже моя грубая шкура это ощутила в моментальной вспышке, а девушку, вдруг буквально перекосило. Её пальчики до костяного хруста, до боли струбциной стиснули мою кисть, а глаза впились в мои. Она громко охнула, я, кажется тоже.

На этот раз все было по-другому. По-настоящему, хотя, я понятия не имею, как это «по-настоящему» бывает. Никакой игры, никакого театра. Не знаю до сих пор, что случилось, но это произошло. Безо всяких предисловий и смешных ритуалов. Слияние. Четыре глаза стали двумя, два взгляда одним, а мозг разлетелся мириадами сияющих солнц, чтобы собраться воедино, не принадлежа более мне, не принадлежа более ей. Единой судорогой свело наши руки, а легкие задышали одним воздухом. Секунда растянулась в вечность, а вечность коллапсировала в сингулярность секунды. Короткий миг длинною в жизнь, когда моя жизнь стала её, а её – моей.

Я увидел все, и мало что понял, ведь чужая душа – потемки, но я дышал пряными травами андалузских полей, скакал без седла нагой в пене прибоя, спал, укрывшись звездами, трясся в кибитке, прятался от озверевшей испанской солдатни с кровавыми мечами и кровавыми глазами, видел десятки рынков и балаганов, видел любовь десятков мужчин, а напоследок мелькнуло предо мной смутно знакомое, узкое, сильное лицо с черными усами и коротким ежиком черных волос.

Я взял её жизнь, а она взяла мою. Зеленые зарницы моего неба, мой остров, гулкие аудитории Академии, шальные красавицы, увенчанные диадемой с именем Гелиан, вечный дрейф созвездий, стартующие крейсера, грозный марш штурмовой пехоты в тяжелых скафандрах, непрекращающаяся юность и бездонные глаза альвов, дурманящее зазеркалье подпространственного прыжка, и самое главное: могучий ствол бессмертного Ясеня, буквально подпирающий небосвод.

Это страшно, когда чужая душа и жизнь за мгновение наполняет сосуд твоего тела.

Я испугался.

Что же говорить о цыганочке за секунду познавшей целый мир, который оказался больше всего, что она даже приблизительно могла вообразить? Мы оба умерли. И воскресли, сплетаясь в бесстыдных объятиях. Стыдиться нам было более нечего, мы стали не любовниками, даже не родственниками, не братом и сестрой, не мужем и женой, а одним телом.

Мы любили друг-друга так, что скрипели ветхие стены, тела наши содрогались от страха и нового, неизведанного восторга. Не каждый день такое случается, что мы изведали. Народившиеся чувства, настоящая буря чувств, требовала выхода и разрядки, а мы и не сопротивлялись. Какое там!

Я не мальчик, к сожалению, не мальчик, причем давно. Но! Сотни и сотни ночей не значили ничего, я только тогда понял, что такое настоящая любовь и страсть, вспышка сверхновой и рождение черной дыры, черт возьми, только в эту ночь я превратился в мужчину по-настоящему, хотя кто бы мог подумать.

Тоже с моей желанной. Ко мне она пришла опытной воительницей на фронтах отношений. И словно в первый раз оказалась с мужчиной – парадокс! В тысячу раз приятнее, что счастливым парадоксом оказался ваш скромный рассказчик.

Я привык раз за разом взбираться на плато любви, и заводить туда свою подругу, чтобы потом вместе сорваться в пропасть. По многу раз, каждый новый, забираясь всё выше.

Тогда все сложилось иначе. Никакого пологого восхождения, никаких горных троп, никакого любовного альпинизма. Моментальный взлёт выше любых горных пиков, судорожное парение в сияющей заоблачной вышине и ярчайший стратосферный взрыв гигатонной мощности, всего один, но непередаваемо долгий, сокрушительный, испаряющий сталь, плоть, землю и даже само время.

Потом мы лежали, обнявшись, лицо к лицу на сундуке, мягко целовали глаза и губы, старались унять дрожь рук, лаская наши тела, внезапно оказавшиеся знакомыми до подробностей дактилоскопических.

Мы говорили что-то, кажется, даже более глупое, в сравнении с обычным лепетом после одновременного оргазма. Дурацкие, но уместные вопросы, вроде: «тебе понравилось» и прочее, были отброшены, так как испытанное наслаждение находилось далеко за пределами доступной терминологии.

Я не мог сказать обязательное – «какая же ты красивая», а она – «как же ты хорош», за полным бессилием этих слов. Осталась полная чушь, без которой можно бы и обойтись, но без которой обойтись часто невозможно. Не знаю, сколько мы так лежали, согревая друг друга, медленно паря над грешной землей, не спеша покинуть покоренную и покорившую высь.

Под конец я сказал:

– Меня зовут Пауль Гульди. – Ведь даже головокружение не должно препятствовать вежливости. – А как зовут вас?

Девушка громко и заливисто рассмеялась, откинувшись всем телом, позволив еще раз лицезреть совершенную тяжесть её груди, после чего щелкнула меня по носу и ответила:

– Меня зовут Зарайда. Для тебя – Зара, и можно на ты, дурачок! – После чего подарила долгий, чарующий поцелуй.

Вот так мы и познакомились. Настоящая ведьма, которую боялся весь цыганский табор и не только (в смысле, не только боялся и не только табор), и я – ландскнехт его величества, пришедший наниматься на службу из чужедальних далей.

Что было дальше? Дальше, как и обещано названием главки, была любовь. Зима умерла, родилась жаркая испанская весна и любовь наша расцвела буйными цветами.

Чёрт возьми, товарищи перестали узнавать своего боевого друга, брата-бойца и так далее. На службу я не задвинул, конечно нет. Но попойки регулярно пропускал, манкировал карточной игрой и игрой в кости. Служба днём, а затем… очаровательный домик за городскими стенами, что я, плюнув на рачительность, купил. И Зара, Зара, Зара. И еще тысячу раз она.

Как я раньше обходился и вообще жил без этой чудесной девушки и без настоящей любви? Я понимал, да и она тоже, что такой силы огонь не сможет гореть долго, тем более, что назначенный на май поход неумолимо приближался, выставляя естественную границу нашего недолгого рая. Тема эта была под запретом. О скором расставании мы почти не разговаривали и не строили планов, хотя я сам себе иногда клялся насрать на все и вернуться из Туниса с победоносным флотом императора, навсегда поселившись под этим ласковым солнцем.