Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 28)
Я слышал, что виконт Лотрек – их главнокомандующий – спешно выехал из Кремоны в Лион для доклада „кайзеру Францу“, а войска оставил на попечение графа де Сен-Поля и Лескана, что так неудачно направлял французских жандармов в памятный день при Биккока.
Кстати, наши испанские коллеги столь часто теперь используют название этого маленького городка в качестве жаргонизма, что я не удивлюсь, если через несколько лет словечко перекочует в конвенционный испанский язык, обозначая что-то вроде „большого приобретения за малую цену“. Наши потери были столь ничтожны, а последовавшие выгоды столь значительны, что этимология вовсе не удивительна.
Я и Адам едем в из Генуи в Венецию. Позади осталась Модена, к вечеру наши кони будут топтать мощеные феррарские тротуары, на что я очень надеюсь. Как же мы оказались вдвоем так далеко от имперской армии?
Все очень просто и очень непросто. Попытаюсь объяснить парадокс: Георг фон Фрундсберг был спешно вызван в Баварию с частью войск. Крестьянское восстание, которое проницательные люди были склонны открыто называть Крестьянской войной, иногда добавляя эпитет „Великая“, разгорелась с новой силою. Императору срочно потребовался авторитетный специалист по быстрому разрешению кризисных ситуаций. Надо ли говорить, на кого пал выбор? Судя по всему, дела там принимали оборот самый нешуточный.
Перед отъездом Георг вызвал своего секретаря и приказал оставаться в Италии. Ему следовало инкогнито отправиться в Венецию с натуральной разведывательной миссией. Имперская агентура… ну насчет „агентуры“ я пожалуй загнул, переделывая местные понятия на знакомый лад, просто доверенные лица, которые получали помощь от канцелярии Карла или непосредственно от Фрундсберга, должны были ввести Адама в курс местных политических хитросплетений.
Дипломаты были у всех на виду, ему же предписывалось провести негласное исследование. Дорожки Франции и Венеции неуклонно расходились. Необходимо было точно знать, что кривая тропка политики вывезет Республику к воротам Империи, а для этого нужна была информация. Много информации.
Райсснеру требовался помощник, а так же, возможно, телохранитель и выбор пал на меня, что было чрезвычайно с его стороны любезно. Ваш скромный повествователь нежданно оказался на должности фельдфебеля, каковую честь заслужил после Биккока и взятия Генуи. Солдаты моего фанляйна вынесли представление, а общий полковой сход его утвердил, и пожалуйте – я уже командир, хоть и невеликий.
На меня тут же свалилось множество разнообразных очень утомительных обязанностей. Почти месяц я мрачно охреневал от караулов, учений и прочих радостей маленького начальника, когда Адам вытащил меня из этой болотины. Ехать ему с кем-то было надо, а образованных людей вокруг раз-два и обчелся.
Миссия деликатная, нужен не просто боец. Хороших рубак вокруг хватало с избытком, но были они в большинстве очень недалекими людьми. Н-да, все-таки в классическом образовании, пусть и неоконченном, есть свои преимущества. Даже на войне.
И вот, вывернувшись из солдатской лямки, я превратился в имперского шпиона или разведчика, называйте как хотите. Официально я был прикомандирован к интендантской роте, ну а суть настоящего задания обрисована выше. Собственно обязанностей никаких, только присматривать, чтобы Райсснера не пристукнули ненароком в какой-нибудь подворотне. Жалование капает, причем повышенное, а мне досталась отличная возможность выполнить мою
Вступление к дневнику, пожалуй, можно считать оконченным, и я перехожу к нормальным подневным записям…»
Из дневника Адама Райсснера.
27 июля 1522 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.
«О Фатерлянде.
Бедная моя Германия! Сегодня дошли вести о разгроме крестьянского войска под Мемингеном. Сколько же христианской крови должно еще пролиться, чтобы на эту несчастную землю снизошел мир и божье благословение?
О моем почтенном спутнике и друге Пауле Гульди, мещанине.
Нельзя не написать нескольких слов о спутнике моем Пауле Гульди. Все еще не знаю, верно ли поступил я, взяв его с собою для совершения этого важного и в высшей степени непростого задания?
Человек он безо всяких сомнений достойный и храбрый. До сих пор вспоминаю, как он орудовал спадоном при Бикока! Зрелище было столь прекрасно, что я поневоле возрадовался, что он воюет на нашей стороне. Есть однако в нем ряд странностей. Он умен и превосходно образован.
Глубина знаний его меня поражала еще во время бесед наших от мюнхенского лагеря до Италии. Где мог простой саксонский мещанин получить такое прекрасное образование? Особенно, если принимать во внимание его неоднократные заверения, что ни один из знаменитых университетов не является его alma mater. Расспросы более подробные в нашем кругу неприличны, так что раб божий Адам пребывает в частичном неведении относительно биографии своего товарища.
Это первая странная черта.
При своем уме и эрудиции Пауль иногда поражает полным бессилием в самых простых делах, с нашей обыденной жизнью связанных. Казалось, час назад он открывал мне воззрения свои на тонкости небесной механики и устройство Вселенной, которые сделали бы честь почтенному доктору Галилею, а потом выяснилось, что он не знает, что такое райхсталер и почему серебряная монета называется гульдинером.
Право, даже какой-нибудь престарелый профессор Сорбоны более находчив чем мой спутник и не столь наивен в житейских вопросах.
Однажды я даже воскликнул в великом смятении: „Господи, Пауль, а не с Луны ли ты к нам свалился?!“, чем вызвал долгий и безудержный смех, сказанного Пауля, ничем не объяснимый, на мой взгляд. Это вторая странность.
Пауль Гульди двадцати лет от роду. Не самый юный возраст для солдата, мне казалось, что в такие годы горячность молодости должна бы начать уступать место рассудительной хладности, свойственной зрелым мужам. Но спутник мой совершенно беззаботен. Вижу, что он склонен относится к путешествию нашему, как к некоему разряду рыцарского подвига или приключения, будто он обчитался древних „chanson de geste“ о деяниях короля Артура и его выдуманных рыцарей круглого стола и тому подобной вредоносной чепухи.
Все это заставляет меня приглядываться к нему с немалой опаскою, ведь миссия наша требует хладнокровия, выдержки и немалого опыта. А ну как он выкинет что-нибудь из своего репертуара в Венеции? Но отступать уже поздно. Кроме того, сказанный Пауль очень быстро учится и впитывает знания столь энергично, что я с надеждою смотрю в будущее и смело передоверяю нас Божьему Провидению и его превосходной шпаге, которой я был бы совершенно рад, случись ей защищать мою спину в переделке…
О Феррарских делах и моих опасениях.
…Вечером сего дня мы прибыли в Феррару. Остановились у моего друга Лукки Джованьолло в его загородном доме. Лукка этот льет пушки для герцога феррарского и весьма преуспевает, являясь одним из почтенных граждан. Досточтимый Лукка, увидев меня, со всей любезностью принял нас, сказав: „я счастлив, дорогой мой Адам, что ты почтил мое жилище своим присутствием“.
Пауль Гульди учтивейшим образом поздоровался и представился хозяину нашего временного пристанища, каковой ответил: „Досточтимый мессер Гульди, я первый раз встречаю столь прекрасно воспитанного и учтивого ландскнехта“, ведь он в полной мере был осведомлен об истинной цели нашего приезда и отлично понимал кто мы на самом деле. Пока мы ужинали с превосходным сладким вином, Лукка излагал интересующие меня сведения, ведь он много путешествует по окрестностям и вхож в самые почтенные дома. Все его очень уважают и стремятся заполучить у него орудийные стволы. Он сказал, как бы невзначай с обычной для него тактичностью: „герцог Феррарский, мой уважаемый сеньор, продал две недели назад дюжину фальконетов моей мастерской французскому поверенному мессеру Жерому де Перпиньяку по восемьдесят золотых скудо за ствол“, на что я промолчал, но подумал, что и три дюжины фальконетов французам не помогут, и им скоро придется убираться из Ломбардии.
Господин Лукка Джованьолло оценил мой такт, что не позволил мне сказать ни одного плохого слова о сеньоре его, и так наша беседа имела самое отличное течение и плавность и несомненную пользу, так как ценные факты сыпались вроде бы сами собою, и даже если бы нас подслушали, никто не мог бы отличить наш разговор от разговора старых приятелей, которыми мы в самом деле являлись.
Все идет хорошо, но взгляды, которые бросает младшая дочь мессера Джованьолло на моего спутника, очень тревожат меня. Ведь Пауль превосходно сложен и силен, а его светлые волосы и серые глаза, столь редкие в этих местах, не могут не тронуть и не притянуть молодую итальянку.
Скажем прямо, что и Гульди на неё поглядывает, так как она отличается всей прелестью невинных пятнадцати лет. А сказанный Лукка человек самых строгих взглядов. Боюсь возможной ссоры. Хотя, признаться, что и я вот уже три месяца не был с женщиной и очень от этого страдаю…»
Из дневника Пауля Гульди.
30 июля 1522 г.
«Сутки прошли с тех пор как мы покинули Феррару, а точнее загородную резиденцию, или как здесь говорят „пьяццо“, Лукки Джованьолло. Лукка – болтливый толстяк, впрочем, весьма обходительный, под вкусный ужин и вино, за час выболтал Адаму столько стратегических сведений, что хватило бы на пожизненную каторгу. Лукка – мастер оружейник. Он льет пушки. Не сам, конечно, он владелец крупной мастерской и исполняет государственный подряд. Так что этих самых сведений у него в голове немало. Перед отходом ко сну у нас с Адамом состоялся примечательный разговор: