Екатерина Аксенова – Метеорит Ася (страница 2)

Я рисовала комикс, мастерила чокеры из бисера, вела блог, изучала корейский, пекла кексы, каталась на скейте, но ни один «прожект» не перерос во что‐то большое. Мне было интересно все и ничего конкретно. Я влюблялась в каждый, но всегда находилось что‐то еще. Новое.

Мне казалось, у меня нет никакой фишки. Я просто обычный пакет, у которого внутри пусто. Поэтому ничего и не цепляет по-настоящему. Но Макс сказал, что со мной все в порядке. Я мультипотенциал. Это и есть моя фишка, мне не нужно выбирать.

Но именно тогда я и выбрала Макса.

Годный брат (но это не точно)

– Ася! И ты так по улице шарилась? Едрить-колотить тебя за ногу! Не май месяц в одной кофте ходить! – Бабтаня стояла в дверях, большая и сердитая, как медведица, которую разбудили в январе и заставили играть на баяне.

– Я совсем не замерзла.

Та-а-ак, быстренько стянуть мокрые кроссы и задвинуть улики под банкетку. Сделано!

– Конечно, не замерзла она! – Бабтаню так легко не проведешь. Она перегородила коридор, заправским рестлерским приемом забралась под толстовку и пощупала спину.

– Ледяная!

– Да мне не холодно! – промычала я в медвежьих объятиях.

От бабушки пахло корицей и жареным луком – запах кухонного бога. А еще теплом. Таким теплом пахнет только от бабушек, потому что для них внуки никогда не вырастают и не взрослеют, им всегда три или, может быть, пять лет. А когда тебе три или пять, любую проблему можно решить обнимашками. Можно спрятаться в бабушкином коконе, самом надежном месте на свете, и все остальное перестанет существовать. Но мне уже не пять, я не могу спрятаться от того, что внутри.

А у меня внутри чужой секрет.

Стоило об этом подумать, как стало больно – заломило уши, ноги, пальцы и что‐то еще, чему нет названия, но оно жалобно скулит и ноет в груди. Мелкая дрожь прокатилась по телу, в носу защипало.

– Едрить-колотить! Не холодно ей, а саму вон трясет! – Бабтаня всплеснула руками, кокон развалился на части. – Дуй в ванную!

И я дунула. Включила воду, закрыла шторку – сплела себе новый кокон. Только он уже не работал так хорошо, как бабушкин. Я прижала к себе лейку от душа, чтобы упругие струи били прямо в грудь – туда, где холоднее всего, в район сердца. Из душа бежала горячая вода, а из глаз – соленая. Но ни та ни другая не согревала.

Мысли лезли какие‐то странные. Что мы с Максом уже никогда не поженимся, и я не стану Асей Корольковой. Так и останусь до конца веков Кузнецовой, потому что, кроме Макса, я уже никогда никого не полюблю, это точно. А еще что мне не идет черный, а придется его носить. Тоже до конца веков.

Я уже мысленно стояла в школьной столовой, убранной черными лентами. Столы сдвинули к стенам, образовалось большое пустое пространство, в центре которого стоял ящик, обитый красным бархатом. Ох…

Сразу захотелось отхлестать себя по щекам, чтобы не хоронила Макса раньше времени. Я запретила себе об этом думать. Еще там, в парке. Но не думать не получалось! В фильмах и книжках от слова на букву «р» всегда умирают. Я запретила себе даже мысленно произносить это слово. Оно почти как Волан-де-Морт, о нем лучше не говорить, чтобы не случилась беда. Но что, если беда уже здесь?

Лучше заменить слово на букву «р» на что‐нибудь нестрашное. Рак-мак-шмяк-кряк. Если сказать, что у человека «кряк», звучит уже не так страшно, забавно даже. В голову не лезут лысые люди, больничные пижамы, пластиковые трубки. И похороны тоже не лезут.

Ну вот, опять я про похороны. Надо заменить слово «похороны» на…

Додумать я не успела, в дверь забарабанили так, будто у нас апокалипсис, а я заперлась в единственном уцелевшем бункере.

– Аська! Отдай футболку! – прорычал Пашка и снова забарабанил.

– Отвали, я моюсь! – рыкнула я в ответ, но на всякий случай оглядела бункер. На полу валялось нечто вывернутое, серо-желтое с номером четыре – Пашкина баскетбольная футболка.

– У меня игра, я опаздываю! Футболку отдай и мойся сколько влезет, – надрывался под дверью Пашка.

– Не фиг свое шмотье раскидывать. Она воняет, возьми другую.

– Я хотел в стирку кинуть, а потом сообщение пришло, что игру перенесли на сегодня. Семёныч опять вопить начнет. В прошлый раз Корольков футболку забыл, и Семёныч его играть не пустил. А мне сидеть на скамейке неохота. Открывай!

Пашка хоть и пакет пакетом, но в качестве старшего брата ничего, сгодится. Мы, конечно, цапаемся по мелочам, но вообще дружим. Я бы отдала ему эту дурацкую футболку, вот только, только…

– Нет!

– Ну ты и зараза! – огрызнулся Пашка и странно затих. Сдался, что ли?

Но он не сдался. За ножницами ходил. Замок в ванной можно подцепить чем‐то тонким, провернуть со стороны коридора и открыть дверь. Что Пашка и сделал.

– Я не смотрю, я только футболку возьму! – Пашка демонстративно закрывал глаза ладонью и пробирался на ощупь.

– Не-е-е-е-ет! – Я завизжала и рванула шторку на себя. Но вместе с ней вниз поехала палка, на которой эта самая шторка держалась. Наверное, я дернула слишком сильно, чтобы Пашка не видел, как я разревелась, когда он вспомнил про Макса. Который забывает футболки. Который умеет закатывать глаза так, что видно одни белки. Который любит есть огурцы с медом. У которого «кряк».

Палка долбанула Пашку по голове. Я выронила душ, шланг изогнулся дугой и окатил Пашку дождем кипятка. Он заорал, выбирая исключительно те выражения, которые в приличном обществе не употребляют в адрес младших сестер. Но стоило ему увидеть меня – завернутую в шторку с котиками, рыдающую взахлеб, с красным носом, как Пашкина злость схлынула. Лицо стало растерянное и глуповатое, как у человека, который только что грохнул деньрожденческий торт себе на кроссовки.

Все‐таки у меня вполне себе годный брат.

– Ась, у тебя что, эти самые дни? – спросил он, весь малиновый, будто аллергик весной под тополем, в обнимку с тремя собаками и арахисом.

Беру свои слова назад, Пашка – дурак.

Десять тысяч шагов

Нужно написать Максу. Тогда, в парке, он почти сразу ушел. Или, лучше сказать, сбежал. Но перед этим посмотрел на меня так… так… Его глаза, обычно светло-карие, похожие на карамельный чай, казались темными и глубокими, как два колодца. А на дне пряталось непонятное. То ли бесконечная злость, словно я виновата, что здорова. То ли безумная надежда, будто я могу помочь. Наверное, так смотрит человек в минуту самого черного отчаяния.

Я тогда поняла, что никакая я не особенная. Макс рассказал мне про «кряк», потому что я случайно встретилась на пути. Эта новость оказалась слишком тяжелой, одному не вывезти. Вот он и вывалил на меня, а потом спохватился и просил никому не говорить. Будто ему стало стыдно за свою слабость. Я пообещала молчать.

И всё.

Всё, что я смогла выдавить: «Окей, я никому не расскажу». Никаких «Капец, какой кошмар!» или «Все будет хорошо, я рядом» или «Я тебя люблю». Ничего.

Чем больше проходило дней, тем сложнее становилось подобрать слова. Макс, наверное, чувствовал неловкость и в гости не приходил. А раньше они с Пашкой часто у нас зависали. В школе такая же история. Стоило Максу заметить меня на горизонте, как у него срочно звонил телефон или дела государственной важности звали в мужской туалет.

Судя по тому, что Макс меня избегал, я его разочаровала. Не стоило мне смеяться. Но что я поделаю, если у меня такая реакция на стресс?! Наверное, Макс решил, что Аська совсем поехавшая и не понимает, что «кряк» – это серьезно. Или еще хуже – что мне все равно! Макс ведь не знает, что я его люблю. Я умею хранить секреты. Даже если секрет напоминает Цезаря.

Цезарь – это наш кот. Однажды он заболел. Перестал играть, орать и патрулировать стол. Даже облизывать тарелки в мойке не хотел! Лежал целыми днями, как грустная тряпочка, и смотрел в вечность. А я сидела возле него – гладила и плакала, плакала и гладила.

Пашка с мамой отвезли Цезаря к ветеринару, ему назначили курс капельниц. Мы с Бабтаней вызвались таскать его на процедуры. А наш Цезарь, на минуточку, целых шесть килограммов шерсти и наглости. До ветеринара его несла Бабтаня, а дальше наступала моя вахта. Цезаря приходилось крепко держать на коленях, пока капает лекарство. Гладить и успокаивать, чтобы не дергался и не вырвал катетер от страха. Кот смирно лежал, весь такой несчастный, что проще было себе капельницу поставить, чем смотреть на кошачьи мучения.

Хвала кошачьим богам, Цезарю полегчало. Но курс капельниц никто не отменял. Кота все равно приходилось водить на процедуры и держать на коленях. Правда, шесть килограммов шерсти и наглости уже не хотели лежать спокойно. Цезарь вертелся и крутился, приходилось сжимать его изо всех сил, чтобы не дергался. Руки болели, Цезарь кусался и больше не казался таким несчастным. Наоборот, внутри поднималась тугая злоба – сиди уже спокойно, дурацкий Цезарь! Тяжелый, кусачий, за что мне все это?! Хотелось сбросить его с коленей, передать кому‐нибудь другому это сомнительное счастье.

Секрет Макса тоже стал тяжелый и кусачий, будто у меня в руках рыба фугу. Чем дольше я ее держу, тем сильнее она раздувается, выпускает ядовитые шипы и жалит. Но я не могу бросить, не могу передать кому‐нибудь. И от этого злюсь. На себя, что не оправдала доверия. На Макса, что он вообще заболел! Только в книжках и сериалах болеют «кряком», а в реальной жизни болеют гриппом. Как он мог заболеть? Как мог разрушить мой мир? Я злюсь, злюсь, злюсь!