Егор Яковлев – Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза (страница 72)

Когда война подошла к концу, большая часть европейской территории России была разрушена, и СССР начал думать о послевоенном восстановлении и добивался согласия союзников о репарациях, необходимых для восстановления. «Грабеж и мародерство» (с. 627), – говорит Мак-Микин. С советской точки зрения никто не приглашал нацистских мародеров приехать в СССР, чтобы устроить погром и массовые убийства. Естественно, те, кто все разгромил, должны были оплатить хотя бы частично стоимость восстановления. Мак-Микин ссылается на один случай – Дрезден, который был разрушен во время англо-американской бомбежки в феврале 1945 г. Это был старинный город, построенный в XIV в., он имел большую культурную ценность, но военную – не особо. Центр города разбомбили, погибло примерно 25 000 человек, в основном гражданские. Мак-Микин рассказывает про Дрезден и бомбежку в качестве предисловия к «мародерству» СССР, который забрал семьдесят ценных полотен, включая четырнадцать картин Рембрандта (с. 626). При всем уважении к «старым мастерам», не значила ли бомбежка города и массовое убийство гражданских немного больше, чем «мародерство» в виде реквизированных картин (если, конечно, у автора верная информация)? Правда, некоторые, но не автор, предполагают, что США и Великобритания устроили такую бомбежку, чтобы напугать Сталина (Pauwels, 2015: 142–168). Но это не так. Никто не собирался запугивать Сталина. Уж точно не в начале 1945 г.

Мак-Микин неумолим до самого конца книги. По его мнению, Сталин был «гнусным сообщником Гитлера» и они вместе совершали преступления (с. 656). В 1939 г. были упущены возможности, например во время Советско-финляндской войны. Красная Армия «не осмеливалась вторгнуться в Польшу до тех пор, пока польская армия не была уже побеждена… Занятие позиции в Финляндии придало бы европейской войне моральный аспект» (с. 656). Если оставить в стороне глупый комментарий о Польше в тот момент, когда советские вооруженные силы громили японскую Квантунскую армию на Халхин-Голе на маньчжурской границе, могли ли колонии и их колониальные империи давать «моральную оценку» чему-либо? Или американец Джим Кроу? По мнению Мак-Микина, если бы Франция и Великобритания вмешались в войну, другие страны тоже оказались бы втянуты, например США и Италия. На самом деле британские и французские послы в Риме вынесли этот вопрос на обсуждение с итальянским правительством, но дуче Бенито Муссолини отказался, не раздумывая. Глава северного департамента МИД Великобритании Лоренс Кольер отмечал: «…Муссолини привязан к Германии больше, чем он не любит Россию. Если немцы достаточно сильно на него надавят, он всегда сделает то, о чем они его попросят. Откажется разве что развязать войну с нами, так как его люди ему это не позволят» (DDF 2004–2009: 70–71; TNA FO 371 24797)[280]. Кольер был прав в первой части высказывания и ошибся во второй.

Еще одним возможным результатом «альтернативной истории» Мак-Микина мог бы стать настоящий союз между Германией и СССР против Франции и Великобритании. Даже в Тегеране «более твердая позиция» могла бы многое изменить (с. 656), пишет автор. В ноябре 1943 г. британцы и американцы застряли на юге Италии, а Красная Армия заняла Смоленск и Киев. По части «убийства немцев» главным специалистом был Сталин, а не Черчилль и Рузвельт (с. 439–440). Вермахт победила Красная Армия, а не США и Великобритания. Мак-Микин никак не отвяжется от ленд-лиза: по словам автора, его нужно было прекратить в 1943 г. или требовать уступок в ответ. Вряд ли автор понимает, что победы Красной Армии над вермахтом были услугой за услугу. Мак-Микин даже предполагает, что Рузвельту следовало держаться подальше от европейской войны и позволить Гитлеру и Сталину «воевать без ленд-лиза, смещавшего баланс сил на восточном фронте» (с. 659). Это было популярной идеей в Великобритании и Франции в 1930-е гг. Похоже на своеобразную версию взбесившегося американского изоляционизма.

По сути, новая книга Мак-Микина – это анахронизм. Возможно, нечто подобное могло бы стать объемным справочником для посла США в Москве Аверелла Гарримана и главы военной миссии генерала Джона Р. Дина, когда они бросились назад в Вашингтон после смерти Рузвельта 12 апреля 1945 г., чтобы убедить нового президента Гарри Трумэна отказаться от советских союзников. Вероятно, не было совпадением то, что четырьмя годами ранее Трумэн был готов встать на сторону или Гитлера, или Сталина, в зависимости от того, кто выиграет войну между ними. Мак-Микин предполагает, что следовало договориться с Германией о сепаратном мирном договоре в какой-то момент между 1939 и 1943 гг., чтобы обеспечить мир в Западной Европе в обмен на «развязанные руки» на Востоке (с. 660). Это был как раз тот исход, которого боялся нарком Литвинов и который он пытался предотвратить, что и сделал Сталин, согласившись подписать с Германией пакт о ненападении.

Подводя итог всему вышесказанному, стоит отметить следующее: книга Мак-Микина ненадежна. Она больше похожа на пропаганду, которая может быть использована в продолжающейся кампании против Сталина и СССР, которые часто рассматриваются в качестве своего рода «ретропредставителей» Российской Федерации и ее президента Владимира Путина. Сам Мак-Микин явным образом не придерживается этой линии, но его книга понравится западной антироссийской аудитории, в особенности в США и Великобритании. Конечно, Сталин представляет собой легкую мишень для критики, но это не делает его вместе с Гитлером или без него ответственным за Вторую мировую войну.

«Сровняли с землей населенные пункты…»: психология одного руководителя нацистской истребительной политики

Елена Мягкова, Александр Репников

В связи с бурным развитием информационно-медийной среды у современных историков возникает конкуренция, заметно вытесняющая продукты профессионального знания и заменяющая их имитирующими научность субститутами, политизированными стереотипами, установками обыденного сознания. Прежде всего это касается истории Великой Отечественной войны. К существовавшим и ранее идеологическим атакам подключились не только наследники нацистских преступников и их адептов, но и респектабельные международные институты: резолюция Европейского парламента «О важности сохранения исторической памяти для будущего Европы» от 19 сентября 2019 г. поставила фактически на одну доску и нацистских агрессоров, и Советский Союз.

Результат не замедлил сказаться: на территории некоторых бывших союзных республик (Латвия, Литва, Украина, Эстония и др.) нацистская карательная политика и роль местных коллаборационистов не только получили определенное оправдание, но и стали во многом героизироваться. Однако в основе интерпретации исторических событий должны быть объективные факты, которые подтверждаются архивными данными. Не случайно поэтому, выступая на заседании оргкомитета «Победа», посвященном подготовке к проведению Года памяти и славы и предотвращению фальсификации истории о Великой Отечественной войне в декабре 2019 г., Президент РФ В.В. Путин обратился к архивному сообществу, говоря о необходимости особого внимания к сохранению героического прошлого.

В России и Беларуси уже много лет осуществляется программа публикации архивных документов, посвященных теме коллаборационизма и истребительной политики на оккупированной территории СССР (Украинские националистические организации…, 2012; Генерал Власов…, 2015; От национализма к коллаборационизму…, 2018; Без срока давности…, 2020; «Коттбус»…, 2018; «Корморан»…, 2020)[281]. В этой связи научная публикация дневника обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Зелевского (1899–1972) своевременна и актуальна, позволяет посмотреть на трагические события Великой Отечественной войны «с противоположной стороны»[282]. И если ожесточение в ходе военных действий объяснимо, то мотивы и особенно психология массового уничтожения мирного населения вызывают массу вопросов. Есть ли объяснение у военных преступлений, помимо уже хрестоматийных утверждений о «выполнении приказов вышестоящих»?[283]

Обращаясь к биографиям высших офицеров СС, можно отметить поразительное различие в том, как при в целом «стандартных» послужных списках и зачастую схожих деяниях заканчивались их жизни (Залесский, 2012). В то время как одни были убиты в боях, покончили жизнь самоубийством в 1945 г., казнены после войны или приговорены к различным срокам тюремного заключения (во многих случаях досрочно выходя на свободу), другие благополучно работали в государственных учреждениях ФРГ, становились управленцами, обобщали свой военный опыт и писали апологетические воспоминания[284].

На этом фоне судьба автора дневника примечательна не только тем, что он лично отвечал за карательные операции и был причастен к уничтожению огромного числа людей, но и тем, что сразу после войны он оказался не подсудимым, а свидетелем обвинения со стороны США на Международном военном трибунале в Нюрнберге (Из допроса свидетеля…, 1991: 261–266). На резонный вопрос о том, как Бах-Зелевский мог «совместить со своей совестью свой пост в качестве начальника и инспектора по вопросам борьбы против партизан на Востоке» и на практике «осуществлять эти функции, осуждая методы борьбы против партизан», последовал ответ: «Я не только совмещал это со своим представлением о совести, но я даже сам стремился получить этот пост… Я считаю, что если бы вместо меня кто-нибудь другой занимал этот пост, было бы еще больше горя» (Из допроса свидетеля…, 1991: 276). Затем Бах-Зелевский участвовал в качестве свидетеля еще в нескольких процессах, где осуждал расизм и указывал на пагубность нацистской идеологии. Нет сомнения, что при ином стечении обстоятельств он был бы казнен, как обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн (публично повешен в Риге 3 февраля 1946 г.), поскольку их действия против партизан, мирного населения и евреев в период Второй мировой войны различались лишь нюансами (Симкин, 2018: 294–295). Продолжительные сроки заключения Бах-Зелевский получил только в начале 1960-х гг., причем лишь за отдельные убийства на территории Германии…