Во-вторых, и военные, вдохновленные успехами предыдущих кампаний, переоценивали милитаристскую мощь Германии. Р.-Д. Мюллер констатирует: «В глазах начальника германского Генерального штаба, который совсем недавно добился неожиданной грандиозной победы над Францией и рассчитывал на скорую капитуляцию британцев, сложившая ситуация (оперативная дислокация основных приграничных соединений РККА. – Д.С.) представляла собой заманчивую картину. В традициях германской военной мысли вырисовывалась возможность разгромить вражеские армии в решающих сражениях вблизи границы и отвоевать территории, которые в 1939 г. были отданы Сталину, хотя они с момента Первой мировой войны всегда были зоной германских интересов. Тот, кто займет линию Дорпат – Минск – Киев и низовья Днепра, получает контроль над ценнейшими экономическими ресурсами в европейской части России и легко сможет пробиться на Кавказ с его нефтяными месторождениями. Москву при этом сценарии было бы не удержать и после ее взятия, если поверить в то, что СССР – это “колосс на глиняных ногах”, можно было рассчитывать на скорое окончание войны» (Müller, 2012: 141).
В-третьих, высшие германские офицеры действительно верили в слабость Красной Армии с учетом своих представлений о военной мысли и информации о репрессиях в РККА, хотя и понимали, в отличие от Гитлера, что ожидаемый распад советских вооруженных сил произойдет не столь стремительно. Р.-Д. Мюллер цитирует строчку из «Операционного наброска Восток» генерал-майора Эриха Маркса от 5 августа 1940 г., ставшего фундаментом «Барбароссы» («После взятия Харькова, Ленинграда и Москвы более не будет существовать единой русской армии»), и дает собственные комментарии: «То, что сегодня может показаться бессмысленным военным безумием, на тот момент было холодным расчетом опытного офицера Генерального штаба, который нужно понимать, исходя из тогдашних преставлений о войне на Востоке. (…) Маркс верил, что вермахт превосходит Красную Армию не только количественно, но и качественно. Согласно тогдашней картине войны и опыту 1917–1918 гг., Красная Армия после первых тяжелых поражений должна была начать распадаться на отдельные военизированные группы, на которые можно было “охотиться” как на разбитый казачий эскадрон. Фатальная недооценка Сталина и других советских руководителей могла быть вызвана антибольшевистскими клише и другими идеологическими стереотипами, но нужно сказать, что и Красная Армия не особо доказывала свою боеспособность. Ее действия в ходе польской и финской кампаний скорее усиливали ее негативные оценки. (…) Ставилась задача после быстрого завершения кампании в краткие сроки освободить ресурсы вермахта. (…) Доминировали старые представления об интервенции по образцу 1918 г.» (Müller, 2012: 154, 159)[267]. Ключевые недочеты в фазе планирования привели к глобальным проблемам в реализации планов на практике. К. Хартманн пишет о состоянии вермахта: «К зиме 1941–1942 гг. войска на Восточном фронте вынуждены были перейти к режиму строгой экономии ресурсов. Возникли значительные проблемы с логистикой. Характерными для ситуации стали постоянные импровизации, при помощи которых, в какой-то степени, удалось оттянуть крупную военную катастрофу до лета 1944 г. Подразделения на Востоке спасали их сплоченность и высокий профессионализм, что до поры до времени компенсировало многое: страшные потери, стремительное понижение мобильности, все более настойчивое вмешательство из штаб-квартиры “фюрера” и растущее превосходство противника» (Hartmann, 2011: 24).
8. Вермахт являлся непосредственным участником преступлений против человечности на территории СССР.
Исходя из аргументации к тезису о преступности войны против СССР, вермахт получал своего рода карт-бланш на любые действия в оперативной зоне и на оккупированных территориях. «Любые действия» подразумевались и в отношении к тем группам, которые, согласно действующим предписаниям международного права, должны были иметь право на особую защиту, так как не находились в состоянии активной вооруженной борьбы. Это были военнопленные и гражданское население.
В. Ветте изучает мировоззрение ведущих генералов вермахта, то есть тех, кто издавал приказы и требовал их исполнения, и рекомендует обратить внимание на восприятие генералитетом гитлеровских планов еще до начала войны. В этом он видит один из источников преступлений в ходе боевых действий: «В контексте исторической оценки вермахта решающим является вопрос реакции генералов, собиравшихся в Рейхсканцелярии, на слова Гитлера о методе ведения войны, хотя не было ни малейших сомнений в том, что такая война ни в коей мере не соответствует ни международному праву, ни солдатскому кодексу чести» (Wette, 2011a: 54).
К. Хартманн констатирует, что вермахт стал применять тактику «выжженной земли», то есть перешел к тотальной войне, уже «во время первых отступлений в зимние месяцы 1941–1942 гг.» (Hartmann, 2011: 79). К. Штрайт на основе документов установил: военнослужащие вермахта (как передовые, так и тыловые части) уже в первые недели войны участвовали в «селекции» евреев из числа военнопленных и направляли их к месту казни. Именно вермахт не только осуществлял пленение солдат противника, но и организовывал их размещение и питание. Армии устанавливали продовольственные рационы для плененных солдат и офицеров РККА. Вермахт несет полную ответственность за свое участие в Холокосте и массовой гибели советских военнопленных и мирных жителей. К. Штрайт отрицает распространенную в раннее послевоенное время оговорку, согласно которой германские солдаты и офицеры выполняли приказы Гитлера под принуждением (Streit, 2011: 165–167). Безусловно, далеко не каждый военнослужащий вермахта проявлял жестокость, выходившую (даже) за рамки особой ситуации войны. Но общий контекст беззакония и безнаказанности, диктуемый сверху, стимулировал их к таким действиям.
Вермахт должен был участвовать и в будущем переустройстве новых германских колоний, стать «колониальной армией». К. Петцольд пишет: «Через 11 дней после нападения начальник Генерального штаба сухопутных сил подготовил проект ведомственной инструкции применительно к периоду после разгрома советских армий. В проекте говорилось, что после “победоносного завершения Восточного похода” пространства на Востоке должны быть (при самом тесном участии вермахта) “обследованы, по-новому организованы и экономически выгодно освоены”. Германские солдаты должны быть подготовлены к длительному пребыванию в новых колониях, так же как и британцы, французы, голландцы, бельгийцы и португальцы оставались в своих азиатских и африканских колониях» (Pätzold, 2016: 35).
9. Уже в августе 1941 г. был заметен крах «Барбароссы».
Р.-Д. Мюллер снова обращается к ошибкам «Барбароссы» на этапе планирования, которые после 22 июня 1941 г. стали для вермахта реальностью: «План “Барбаросса” был продуктом старых представлений о возможной войне против СССР. (…) С решением остановиться на “наполеоновской модели”, то есть на прямом и массивном ударе в направлении столицы противника, Гальдер пошел ва-банк, и это никак нельзя назвать гениальным шагом германского Генерального штаба. Хотя в распоряжении планировщиков был почти год на подготовку, план содержал большое количество противоречий и сомнительных заключений. Гальдер поставил все на одну карту и решил “одним махом” добиться успеха. (…) План был рискованным и дерзким, без всякого учета тыловой поддержки и резервов. Две трети частей на восточном фронте были сконцентрированы в среднем эшелоне. Темп продвижения группы армий “Центр” осложнялся естественными преградами и слабостью флангов групп “Север” и “Юг”. (…) Все три группы армий должны были (да и были обязаны) нанести удары одновременно и продвигаться, желательно на одной линии, чтобы уберечь центр от контратак противника» (Müller, 2012: 164–165). Обрисовав картину боевых действий и взаимоотношений Гитлера с его генералами в период до середины августа 1941 г., автор резюмирует: «Уже в августе 1941 г. вермахт прошел точку невозврата в этой войне. Кульминация нападения уже случилась, а цели достигнуты не были. “Блицкриг” фактически провалился. В результате возник глубокий кризис руководства. Германские войска на Востоке выиграли паузу, после которой продолжили оттеснять вглубь страны потерпевшую тяжелые поражения Красную Армию. Но надежда на быстрый конец войны таяла на глазах» (Müller, 2012: 169). Г. Юбершер отмечает, что вермахту удалось одержать в начале августа 1941 г. «убедительную победу» в битве под Смоленском, но «группа армий “Юг” и близко не достигла намеченных целей и рубежей, а осуществление оперативных планов отсутствовало». Корни краха «Барбароссы» стоит искать в этом периоде, а не в «плохой погоде, снегопаде, дожде и грязи» в кульминационный период Московской битвы (Ueberschär, 2011c: 98, 112).
10. Окончательным завершением операции «Барбаросса» можно считать советское контрнаступление под Москвой в декабре 1941 г.
В этой периодизации позиции германских историков полностью совпадают с мнением их коллег из других стран. Если даты возникновения серьезных проблем в развитии наступления вермахта летом – осенью 1941 г. могут вызывать споры, то перехват (пусть и временный) противником стратегической инициативы, отступление вермахта на глубину до 250 км и крупнейшие потери военнослужащих и техники с момента начала Второй мировой войны, несомненно, являются свидетельством провала того плана, который был утвержден перед началом агрессии. Карл-Хайнц Фризер констатирует, что крах операции «Тайфун» по взятию Москвы одновременно означал и провальное завершение стратегии «блицкрига» в войне против СССР. Линия Архангельск – Астрахань достигнута не была, и по состоянию фронта на декабрь 1941 г. этого не ожидалось и в перспективе. РККА хотя и потерпела ряд чувствительных поражений, но не была ослаблена до той степени, на которую делали ставку германские стратеги: невозможность выполнять стратегические задачи. Великобритания продолжала войну, далее в войну вступили и США. Создавалась антинацистская коалиция, что еще сильнее подорвало позиции Германии (Frieser, 2007). Г. Юбершер также считает, что «Барбаросса» окончательно провалилась под Москвой, и был разрушен миф о «непобедимости вермахта». Для СССР эта победа означала «облегчение ситуации в военной промышленности», возможность более эффективно использовать мощности эвакуированных предприятий и начать принимать поставки по ленд-лизу. Для Гитлера события конца 1941 г. обернулись потерями для «имиджа лидера европейского гегемона». Г. Юбершер заключает: «Для всего импровизированного плана войны, если воспринимать его в общем, и для политических целей Гитлера, которые он ставил перед собой в плане “Барбаросса” и на пике успехов вермахта в июле 1941 г., поражение под Москвой стало решающим провалом, несомненным фиаско всей концепции “молниеносной войны” для функциональности гитлеровской войны на Востоке в свете его общей стратегии по достижению мирового доминирования. (…) Гитлеру не удалось победить СССР до момента вступления в войну США. Победа Красной Армии, без сомнения, была ключевой вехой во всей мировой войне, а на Восточном фронте это был решающий поворот. Каждому стало понятно, что германская концепция “блицкрига” уже не работает. После такого поворота Гитлер уже не мог достигнуть своей цели – получить “жизненное пространство на Востоке”» (Ueberschär, 2011c: 116–121).
