2. Присутствие расистской и захватнической мотивации в процессе подготовки к войне.
В германской историографии существует консенсус относительно подоплеки нападения Германии на СССР. Абсолютное большинство историков считает, что Гитлер и его окружение не только готовили «классическую» войну с целью завладеть ресурсами побежденного, но и решили выступить против ненавистной им идеологии. С одной стороны, нацисты руководствовались антисемитизмом, антикоммунизмом, антибольшевизмом и расизмом. С другой, будущая война соответствовала мировоззрению национал-социалистов, теориям о «народе без жизненного пространства» применительно к немцам и необходимости его расширения за счет тех народов, которые, по мнению нацистов, не имеют «права» на столь обширные территории. Ограбление и захват ресурсов признавались «легитимными».
Дискуссии разворачиваются скорее вокруг иерархии мотиваций, степени их значимости. В конце 1980-х гг. ряд историков придерживались мнения, что идеологический компонент был, безусловно, главенствующим, доминировавшим по сравнению с другими. Арно Майер категорично утверждал, что весь план «Барбаросса» не только планировался как военная операция с целью как можно скорее и с наименьшими потерями победить противника и захватить «жизненное пространство на Востоке», но и являлся крестовым походом для уничтожения «еврейского большевизма» (Mayer, 1989: 309). Майер даже вынес словосочетание «крестовый поход» в название указанного труда.
В современных работах скорее говорится о дуализме в намерениях Гитлера. Р.-Д. Мюллер признает наличие фанатичного антикоммунизма в среде тогдашнего руководства Германии. Однако он считает, что это скорее были вторичная мотивация и важный элемент пропаганды, направленный не только на немцев, но и на антикоммунистически настроенные государства Западной Европы. Первичной целью, по мнению Р.-Д. Мюллера, являлось завоевание «жизненного пространства», поэтому можно говорить об «империалистической войне» (Müller, 2004: 108). К. Хартманн считает, что оба основных компонента идеологической подоплеки агрессии имели примерно равный вес. Вместе с тем, подчеркивает автор, успехи «фюрера» в 1930-х гг. базировались на его умении найти тактический компромисс, ослабить идеологическую составляющую и довести ее до уровня реализуемости. Историк пишет: «Его (Гитлера. – Д.С.) целью было не только уничтожение. Гитлер считал “пространство на Востоке” “свободным и пустынным” и хотел изменить его согласно своим представлениям, без всякого внимания к его истории и к народам, которые там проживали. Здесь он видел будущее немцев и всей “германской расы”. Народы должны были быть переселены, уничтожены, им должны были быть навязаны новые правила поведения, они были бы низведены до роли слуг. Даже в истории ХХ века едва ли что-либо можно с этим сравнить» (Hartmann, 2011: 14–15).
Г. Юбершер пишет об особом и далеком от реальности «образе России» в представлениях Гитлера, что во многом предопределило ход дальнейших событий: «Гитлер считал себя в состоянии осуществлять захватническую и экспансионистскую политику, потому что был уверен в победе над Францией и привлечении Великобритании к борьбе против славян и евреев. По его убеждению, “огромная империя на Востоке” под “еврейско-коммунистическими правителями” “уже готова к распаду”. “Господство евреев” в России означало для него конец СССР как государства. Последствия показали, что этот произвольно сконструированный гитлеровский образ России ни в малейшей степени не соответствует действительности. Гитлер, пользуясь своей националистической теорией, фатально недооценил экономическую и военно-политическую мощь Советского Союза. Еще одной ошибкой была ничем не обоснованная уверенность в том, что Великобритания захочет достигнуть с ним баланса интересов и молчаливо согласится с его действиями на Востоке» (Ueberschär, 2011a: 17).
3. Необоснованность формальных оправданий агрессии в виде якобы угрозы со стороны СССР.
Немецкие историки не находят подтверждения факта данной угрозы ни в источниках времен Третьего рейха, ни в стратегии СССР в предвоенном мире. К. Хартманн считает, что Москва к моменту начала Второй мировой войны отказалась от идеи «мировой революции», осознав ее несбыточность: «Большевики победили в революции и в Гражданской войне (1917–1921 гг.), но их надежда на мировую революцию не сбылась. СССР остался единственным социалистическим государством, суверенным, крупным, с огромными идеологическими притязаниями, но на практике слабым и изолированным от остального мира. (…) В реальности это (мировая революция. – Д.С.) все больше и больше становилось ничем не подкрепленной риторикой. С конца 20-х гг., с момента консолидации неограниченной власти в руках Сталина, началось изменение советского внешнеполитического курса. Его концепция «строительства социализма в одной стране» все более определяла внешнеполитические действия Советского Союза. Конкретно это означало возврат к классической силовой политике[263] в сочетании с постепенным завершением международной изоляции» (Hartmann, 2011: 10).
Курт Петцольд анализирует планы и дискуссии в руководстве Германии в последний год перед нападением на СССР. Он приводит слова Гитлера 4 октября 1940 г.: «На русской границе находятся уже 40 наших дивизий, позднее их будет 100. Россия сломает зубы о гранит. Но я не вижу вероятности того, что Россия, в отличие от нас, решится на какие-то действия» (Pätzold, 2016: 121). Историк рассматривает ситуацию первой половины 1941 г.: «В начале 1941 г. подготовка агрессии на германо-советской границе уже достигла такого уровня, что стало необходимым принять специальные меры для введения в заблуждение будущего противника. В феврале ОКВ издал такие инструкции. По причине войны против Югославии и Греции операция была перенесена на срок “до четырех недель”. Но еще 30 марта, перед действиями на Балканах, Гитлер 2,5 часа выступал перед своими генералами. В центре выступления были не предстоящая война (на юге Европы. – Д.С.), а война против СССР. Ни слова не было сказано об отражении будущего советского нападения. Напротив, было заявлено, что “есть необходимость решить русский вопрос”. И далее: “Через два года мы сможем решать наши задачи в воздухе и в мировых океанах, материально и с учетом персонала, только если сейчас окончательно и основательно решим вопросы на суше”» (Pätzold, 2016: 34).
4. Ошибочность «тезиса о превентивной войне».
Частично этот тезис (СССР якобы готовил нападение на Германию, причем подготовка была в завершающей стадии, поэтому Гитлер лишь опередил удар Сталина) связан с вышеперечисленными пунктами и опровергается вышеуказанными цитатами. В отличие от стран Центральной и Восточной Европы, а также бывшего СССР, где сохраняется интерес к «тезису о превентивной войне», в ФРГ он был объектом внимательного рассмотрения науки и общества еще в 1970-х. В 1980-е гг. германские и австрийские ученые, допускавшие верность такой гипотезы, пусть и находились в меньшинстве, но все же были представлены известными в академической науке именами, например Иоахим Хоффманн[264], Эрнст Топич и Гюнтер Гиллессен. После завершения так называемого спора историков, в рамках которого данная гипотеза пусть и не была центральной, но все же рассматривалась, она считается опровергнутой. В последние десятилетия тезис более не вызывал заметный интерес у исследователей, постепенно маргинализируясь и становясь объектом дискуссий преимущественно в ультраправых и реваншистских кругах. Непрекращающиеся дебаты в восточной части Европы побудили германских историков снова посвятить свои работы данной проблематике. В 2011 г. вышло сразу два сборника ученых из России и Германии, в центре внимания которых находится «тезис о превентивной войне»[265]. Вместе с тем авторами с германской стороны выступили не представители более молодых поколений историков, а корифеи в лице М. Мессершмидта, В. Ветте и Г. Юбершера.
В. Ветте начинает изучение проблемы с общих предпосылок: «Тот, кто анализирует пропагандистское сопровождение нападения на Советский Союз 22 июня 1941 г., должен изначально следовать правилу не воспринимать его дословно. Пропаганда не дает информации о фактах, причинах, поводах, подоплеке и политических намерениях. Напротив, нацистский режим с самого начала применял пропаганду в виде оружия в политической борьбе. Она использовалась совершенно целенаправленно и расчетливо для достижения основополагающих политических и военных целей» (Wette, 2011b: 38). Далее автор проводит важную параллель: «Система аргументации была, по существу, аналогичной той, что озвучивалось при нападении на Польшу в сентябре 1939 г. В обоих случаях говорилось о “вине” за начало войны. Утверждая, что германский рейх находится в состоянии вынужденной войны, нацистский режим хотел избавиться в глазах мировой общественности и собственного населения от упрека в проведении агрессивной милитаристской политики. Основную причину такой попытки следует искать не в уважении нацистами международного права, а в опасениях за благонадежность собственного населения, которое в немалой своей части до сих пор воспринимало агрессию как нелегитимный метод. Признание факта агрессии осложнило бы психологическую мобилизацию военнослужащих и гражданского населения. Утверждение, которое не могло быть проверено современниками, о том, что на опасность вторжения 160 советских дивизий нужно было ответить превентивным ударом, должно было повернуть внимание людей в нужном для нацистов направлении, на уровень, как сказал Геббельс на одной из пресс-конференций, “сердца и чувств”» (Wette, 2011b: 42). Также Ветте считает, что такие обвинения должны были сплотить население вокруг нацистского правительства и лично Гитлера. Они соответствовали антикоммунистической доктрине и затрагивали общеевропейский контекст: якобы угроза была всей Европе, а Германия находилась на «переднем крае борьбы с большевизмом» (Wette, 2011b: 45). В другой своей статье В. Ветте подробно анализирует комплекс пропагандистских мероприятий с целью скрыть подготовку к агрессии как военного (введение противника в заблуждение в приграничной полосе), так и идеологического свойства. Заявления о том, что Германия якобы вынуждена была начать военные действия, чтобы опередить готовую к наступлению РККА, прозвучавшие в трех документах 22 июня 1941 г. (ноты, врученные В. Молотову и В. Деканозову, приказ Гитлера «Солдатам на Восточном фронте» и прокламация Гитлера, озвученная по радио), воспринимаются В. Ветте в качестве апогея пропагандистских усилий (Wette, 2011c: 45–65).
