Егор Воронцов – Тятя (страница 2)
За окном задул ветер, и в его шуме Василию почудился скрип долблёной лодки, выплывающей на середину таёжной реки…
Глава 1. Колбаса лето 1943 года
Вечером, часов в десять, все собрались в спальне. Комната была небольшая – две кровати: двуспальная возле теплой печной стены и односпальная с пуховой периной, которую бабушка Людмила каждый вечер старательно взбивала. Егор, как обычно, с разбегу плюхался на перину, радостно закапываясь в мягкие пуховые облака. Дима же предпочитал место у теплой стены, особенно зимой, когда от дымоходов шел такой жар, что можно было сушить варежки прямо на уступе.
Между кроватями стояло старое трюмо, служившее тумбочкой сразу для двух кроватей. На стенах висели два ковра – большой, ничем не примечательный, и маленький, "знаменитый" ковер с оленями, который многие помнят с детства.
Когда все устроились поудобнее, дед Вася глубоко вздохнул и начал свой рассказ:
– Родился я зимой 1936 года в деревне с забавным названием Колбаса. Ирония в том, что именно там я узнал, что такое настоящий голод. Название пошло от длинной-предлинной улицы, вытянувшейся вдоль таёжной речки Чека.
До войны жили мы неплохо. Семья большая – тятя, мама, бабушка (тятина мать) и мы, дети, четверо. Старшая сестра Маня к тому времени уже замуж вышла, в соседней деревне Тангиза жила, Шмагунихой ее теперь звали.
Когда бабушка к нам перебралась, считались мы зажиточной семьёй – целых две коровы было: наша и бабушкина. Да только вскоре бабка уговорила тятю нашу корову зарезать – мол, её бурёнка молока больше даёт. Тятя сопротивлялся, знал он её крутой нрав: "Вспылит – и с коровой уйдёт". Но в конце концов сдался.
А когда война началась. Тятя в трудовую армию ушёл, дядьки на фронт. Через полгода на дядьку Александра похоронка пришла, слава богу ложная, (только тогда мы этого не знали) и такое бывало. А его жена чахоткой заболела. Бабушка к ним переехала – и корову с собой забрала. Так и остались мы без кормилицы.
Ждали весны…
Я проснулся от странной боли в животе – не острой, а тупой, нудной, будто кто-то положил внутрь горячий булыжник и забыл его там. Попытался прижать ладонями – не помогало.
– Сонь… – толкнул я сестру. – Есть хоть что?
Соня приоткрыла один глаз:
– В печи лебеда осталась. Вчерашняя.
Скривился я. От этой гадости во рту потом весь день горечь стояла, будто жевал старые веники. Но живот болел так, что хоть камни жуй.
Сполз с печи, босые ноги шлёпнули по тёплому полу. Сделал шаг – и чуть не упал от слабости. Посмотрел вниз: живот был распухший, а ноги как палки. В избе стояла гробовая тишина – только муха в окно билась. В чугунке ещё тёплая похлёбка – серая жижа с плавающими листьями. Только зачерпнул ложкой – и замер.
За окном шаги.
Не мамины. Мама ходила быстро, бодро, а эти – тяжёлые, неуверенные. Оборачиваюсь к Соне, а она уже на ногах, палец к губам.
Дверь скрипнула.
На пороге стоял дядька. Высокий, но сгорбленный, будто невидимый мешок за плечами тащил. Лицо жёлтое, в морщинах. Глаза – странные, прозрачные, будто стеклянные.
– Чего вам, дяденька? – прошептала Соня.
Он кашлянул – нет, это был скорее смешок, хриплый и страшный.
– За хлебом… – голос будто золу глотал. – Мать где? Обещала хлеба дать…
Протянул руку – пальцы длинные, ногти чёрные, в грязи.
– Мама в огороде, – соврала Соня без запинки.
На самом деле мама с Настей ушли в Тангизу огороды полоть – за картошку. Своей у нас уже не было, даже пророщенные очистки три недели назад посадили.
Соня отступила назад, прижала меня к себе. В соседней комнате слышалось, как проснулась Нюра, но сидела тихо – не подавала голоса.
– Нет у нас хлеба, – твёрдо сказала Соня. – Сами лебеду едим.
Дядька головой покачал, и я увидел – по щеке у него слеза скатилась.
– Врёте… Все врут… – шагнул вперёд. – Наверняка, зерно припрятали на чёрный день. Так вот он и настал, день-то этот чёрный…
И тут Соня схватила со стола нож.
– Уходи! – голос дрожал, но рука – нет. Откуда только в ней храбрости взялось. – Закричу!
Он остановился. Посмотрел на нож, на Соню, на меня. Развернулся и вышел, дверь открытой оставив. Видел я, как он со двора вышел и к соседям побрёл.
– Сонь… – дрожал я. – Это… бандит?
Соня нож положила и вдруг обняла крепко. Нюра подбежала, и теперь мы втроём обнимались так, что боль в животе на миг отпустила.
– Нет, – прошептала Соня. – Просто голодный.
Дверь на крючок закрыла, чугунок достала.
– Ешьте.
Глянул я в чугунок – та же серая жижа.
– Не хочу.
– И я не хочу, – поддержала Нюся.
– Ешьте, – повторила Соня. – Иначе станете как он.
Взяли мы ложки, почти одновременно, и принялись похлёбку хлебать. Лебеда была горькая. Но ели мы её, потому что понимали – поживиться пока нечем. Вечером мама с Настей картошку принесут, тогда и заживём. А становиться как тот дядька – сумасшедшим от голода – совсем не хотелось.
Глава 2. Цыганский хлеб
Когда мама с Настей уже пришли из Тангизы. в нашей семье случился пир. Они принесли три картофелины и пару горстей зерна. На тот момент маленькая победа в битве с голодом.
А вечером, когда мы все сидели за столом и делили принесенную картошку, я видел, как мама украдкой смахивает слезу, глядя на наши худые лица. И в тот момент я понял – взрослею. Понял, что значит быть мужчиной в доме, где нет отца. Понял, что голод – это не просто пустой живот. Это испытание, которое либо ломает, либо делает сильнее.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.