Егор Тинятов – Личная кухня (страница 2)

Антонов Кирилл Андреевич. Двадцать три года. Место рождения: столица, Первый медицинский квартал. Социальный рейтинг: девяносто семь и четыре десятых. Нагрузка: отсутствует. Аттестация: пройдена добровольно, подпись о согласии стоит.

– Цель въезда? – спросил Юрий, хотя уже знал ответ – в графе было написано: «Туризм. Ознакомление с культурно-историческим наследием». Но он ждал устного подтверждения.

– Да так, – парень усмехнулся, поправил галстук. – Посмотреть, как вы тут живёте. Путешествовать люблю. Турист.

– Принято, – сухо подтвердил Юрий. – Время визита?

– Две недели. Обратный билет на руках. – Кирилл вытащил из внутреннего кармана пиджака талон и прижал к стеклу. – Можете не искать проблем. У меня всё чисто.

На мониторе не было ни одной красной пометки. Ни одного предупреждения. Даже родственников с подмоченной репутацией не значилось. Ровный, стерильный профиль, какой система любит больше всего.

– У вас, – Юрий сделал паузу, в последний раз пробежавшись глазами по графе «особые отметки», – въезд разрешён на четырнадцать суток. Продление только через Комитет при наличии уважительной причины.

Он поставил печать – чётко и ровно, на положенное место. Штамп лёг безупречно: зелёный круг с надписью: «Допущен. Республика».

Кирилл забрал документы, даже не поблагодарив. На пороге он обернулся.

– Слышал, у вас сегодня парад. И Отец речь толкнёт. Посмотрю. – Он кивнул на выключенное радио. – А вы, я смотрю, не слушаете?

– Рабочий день, – отрезал Юрий.

– Ну да, ну да, – парень усмехнулся шире. – Удачи вам, гражданин контролёр. Свободы вам.

Дверь за ним закрылась с гулким хлопком.

Юрий посидел неподвижно, глядя в пустой экран монитора.

Он сделал глоток. Кофе давно превратился в холодную, кислую жижу.

– Следующий, – сказал он в селектор, но кнопку не нажал. Просто по привычке – в пустоту.

– Следующий, – повторил он уже громче, нажав наконец кнопку селектора.

Металлический скрежет подтвердил, что сигнал ушёл. Юрий поправил ворот форменной рубашки – она натирала под правой подмышкой, где старая пуговица была пришита криво. Но нужно было выглядеть по уставу. Иначе выговор. А другой рубашки не выдавали.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышалось нерешительное шарканье, будто человек примерялся к порогу и никак не мог решиться перенести тяжесть тела. Потом дверь всё же поддалась, и в помещение, почти вжав голову в плечи, вошёл мужчина.

Лет сорока пяти. Может, пятидесяти. Щетина серая, не такая, как у Юрия – колючая, своя, а какая-то больная, редкая, будто волосы вылезали клочьями, и он их безжалостно сбривал. Очки в толстой металлической оправе сползли на кончик носа, мужчина поправил их дрожащей рукой. Куртка старая, армейского образца, но без знаков отличия – застиранная до дыр на локтях. Он прижимал к боку полиэтиленовый пакет, из которого выглядывала горбушка буханки хлеба и что-то завёрнутое в газету.

Он не подошёл к окошку сразу. Остановился в трёх шагах, переминаясь с ноги на ногу, и уставился в пол. Там, в углу, кто-то давно раздавил окурок, и на сером кафеле осталось чёрное полукруглое пятно – след подошвы.

– Я сказал: документы, – голос Юрия прозвучал ровно, без раздражения.

Мужчина вздрогнул. Пакет с хлебом едва не выскользнул, но он прижал его локтем. Мелко, часто закивал, подошёл к окошку и запустил трясущиеся пальцы во внутренний карман куртки. Достал паспорт, сложенную вчетверо служебную записку и ещё какую-то бумажку, пожелтевшую, с жирным пятном посередине – видимо, от супа. Положил всё это в ящик, но руку убрал не сразу. Подержал над ящиком, будто хотел что-то сказать, но передумал.

– Фамилия? – Юрий уже раскрыл паспорт.

– Марченко, – еле слышно прошептал мужчина. – Яков Марченко.

– Громче. Я не принимаю шёпота.

– Марченко Яков Борисович, – повторил тот, и голос его сорвался, на последнем слоге вышла какая-то петушиная нота.

Юрий внёс фамилию в систему. Монитор замигал, задумался – старая техника, её давно пора менять, но Комитет экономил на периферии. Наконец высветилось досье.

Марченко Яков Борисович, сорок семь лет. Место рождения: пригород столицы, восьмой рабочий посёлок. Социальный рейтинг: пятьдесят две целых три десятых. Ниже среднего, но не критично. Особые отметки: «Состоит на учёте как родственник лиц, не прошедших аттестацию». Жена – Марченко Елена Сергеевна, тысяча девятьсот тринадцатого года рождения, проживает на территории Республики. Дети – двое: Марченко Кирилл Яковлевич и Марченко Анна Яковлевна. Оба прописаны в столице.

Юрий перевёл взгляд на служебную записку. Бумага была мятая, исписанная убористым почерком – торопливым, нервным, с кляксами, где карандаш задерживался слишком долго.

«Многоуважаемый Комитет! Я, гражданин Марченко Яков Борисович, проживающий на территории Испы, прошу разрешить мне въезд на территорию Республики сроком на четырнадцать суток для посещения моей жены и детей. Ввиду тяжёлого материального положения не имел возможности приехать ранее. Заранее благодарен.

Марченко».

Вроде бы обычная бумажка, таких Юрий видел сотни за день. Но что-то его насторожило. Он снова взглянул на старую, прошлогоднюю визу, с уже въевшимися чернилами. Даты были переписаны. Поверх старого срока – «до пятнадцатого апреля» – кто-то тонкой ручкой вывел новые цифры: «до первого сентягуста». Подделку было почти не отличить от оригинала.

– Это что? – спросил Юрий, поднеся паспорт к самому стеклу. – Поясните, гражданин Марченко.

Мужчина побелел. Не побледнел, а именно побелел – так белеет дешёвое мыло, когда его долго держат в воде. Очки запотели, он снял их трясущейся рукой, протёр о край рубахи. Глаза под ними оказались водянисто-голубые, с красными прожилками.

– Я… я продлил сам, – голос его стал совсем тонким. – Понимаете, я не успел. Мне нужно было ещё время. Дети… они меня ждут. Я обещал приехать на каникулы. А эта волокита… комитетская… они сказали, семьдесят два рабочих дня. А у меня работа, меня не отпускают. Я и подправил.

– Подправили, – повторил Юрий без всякого выражения. – То есть подделали официальный документ. Сознаётесь?

– Не подделал! Я не подделывать… я просто… – Марченко вдруг припал к стеклу всем телом, оставив на нём влажный отпечаток лба. – Сотрудник! Гражданин сотрудник! Я умоляю вас. Не пишите ничего. Я сейчас уйду. Я всё. Я не въеду. Я уеду обратно. Только не сообщайте. Только не ставьте отметку.

Юрий откинулся на спинку. Хрустнули позвонки – ещё один, третий за день. Он посмотрел на портрет на стене.

Марченко судорожно вздохнул, будто набирал воздух на глубине:

– Я их вывезу. Я их заберу. Отсюда. Из Республики. – Он зашептал громче, переходя на свистящий шёпот: – Там больше нельзя. Вы понимаете? Мать моей жены… её забрали. За то, что она сказала в очереди за хлебом. Сосед донёс. У Елены скоро… тоже могут. Детям в школе внушают, что я враг, потому что я уехал в Испу на заработки. А я не враг! Я отец! Я хочу их вывезти. Я достал документы. У меня есть человек на границе. Мне осталось два дня. Два дня, гражданин сотрудник.

– Вы признаётесь в намерении нелегального перемещения граждан через границу? – спросил Юрий тихо. – Это уголовная статья. Организация незаконной миграции.

– Какая миграция?! Это моя семья! Жена! Моя жена, мои дети! – глаза Марченко налились слезами, но не вытекли – застыли где-то на нижних веках, как роса на травинке. – Я не прошу вас помогать. Я прошу вас не сообщать. Просто нажмите «отказ» и скажите: «Неправильно заполнено». Я уеду. Я найду другой путь. Только не сейчас. Не сегодня.

Юрий медленно перевёл взгляд с мокрого стекла на свои руки. Пальцы лежали на клавиатуре. Указательный сам собой потянулся к правому нижнему углу – там, где под пластмассовой заглушкой, на ощупь неотличимой от обычного корпуса, пряталась тревожная кнопка. Серая, выпуклая, с крошечным люминесцентным пятнышком, которое слабо светилось даже днём.

– У вас есть право на адвоката, – сказал Юрий и сам не узнал своего голоса. – Право на один звонок. Право на…

– Не надо, – выдохнул Марченко и, кажется, перестал дышать совсем.

– Согласно пункту двенадцать-бис, – начал Юрий, и в этот момент его палец нажал кнопку. – Подделка визовых документов влечёт за собой административный арест сроком до пятнадцати суток с последующей депортацией.

Под стеклом зажглась красная лампа. Радио, которое Юрий выключил ещё час назад, вдруг ожило само по себе, зашипело помехами, и сквозь шум пробился ровный голос диктора:

– …торжественное обращение Отца народов начнётся через несколько минут. Всем гражданам рекомендовано находиться у радиоприёмников…

С улицы, из-за толстого стекла, донёсся приглушённый топот. Двое в зелёных формах вбежали в коридор. Они не задавали вопросов. Схватили Марченко под руки, пока тот не успел ни вздохнуть, ни сказать последнего слова.

– Жена! – только и крикнул он, когда его выволакивали. – Дети! Что же вы…

Дверь захлопнулась.

Стало тихо.

Юрий вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на портрет. Усатый человек смотрел ровно, неморгающе и одобрительно.

– Следующий, – сказал Юрий в микрофон.

Но того, кто должен был прийти следующим, уже не было в очереди. Да и очередь, кажется, давно рассосалась.

Только тогда, когда за окном загрохотали первые залпы праздничного салюта, Юрий позволил себе закрыть глаза на минуту. В темноте перед веками стояло лицо Марченко – белое, как мыло, с водянистыми глазами. И маленькое лицо девочки Анны, которую он уже не увидит.