Егор Моисеенко – Кот по имени Ухо (страница 2)

С этого пошло-поехало. Его стали травить. Сначала просто кричали ему вслед, кидали комья земли. Потом – камни. Острый осколок кирпича однажды угодил ему в бок, и он, вскрикнув от боли, три дня хромал, зализывая рану.

Его травили собаками, и он, дикий от ужаса, забирался на самые тонкие ветки деревьев, откуда не мог слезть до самой ночи, пока псы не уходили, слюняво облаивая его снизу.

Его обзывали «нечистью», «ведьмовским отродьем», суеверные старухи крестились при его виде, а матери запрещали детям с ним играть. Его особенность, которую так любила добрая старушка, стала его клеймом, поводом для насмешек и жестокости.

Он голодал. Рылся в помойках, но и там его прогоняли, охая и причитая. Он стал тощим, облезлым, вечно испуганным существом, чья жизнь превратилась в один сплошной побег. Его черная шерсть, когда-то такая лоснящаяся и густая, стала тусклой, в ней застревали репьи и колючки.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было – одиночество. По ночам он забирался на крыльцо заколоченного дома, ложился на холодные, знакомые дощечки и смотрел на звезды, которые когда-то видел вместе с ней. И тихо, очень тихо мурлыкал. Мурлыкал от боли, от тоски, пытаясь воссоздать ту песню, что когда-то означала покой, уют и любовь. Но теперь это был всего лишь горький звук, который никто не слышал.

Его сердце, такое большое и преданное, медленно умирало, сжимаемое ледяными пальцами голода, страха и людской ненависти. И он уже почти смирился с этой участью. Почти.

Но однажды вечером чаша терпения переполнилась. Климка и его друзья, раздразненные его постоянными побегами, устроили настоящую облаву. Они загнали его к старому колодцу, отрезав все пути к отступлению. Ухо прижался к земле, его сердце бешено колотилось, а уши, прижатые к голове, все же предательски вздрагивали от каждого хруста ветки под ногами палачей.

– Держи его! – кричал Климка. – Дай-ка я постригу эти его уши-локаторы! Надоело, шевелятся! В его руке блеснули ржавые ножницы. В глазах Ухо отразился этот блеск – холодный, острый, несущий боль. И в этот миг что-то в нем перещелкнулось. Не просто страх. Не животный ужас. Это была ярость. Ярость загнанного, отчаявшегося существа, у которого отняли все, даже право на грусть.

Он издал звук, которого от него никто никогда не слышал. Не шипение, не рык, а нечто среднее – низкий, горловой, полный чистой, безраздельной ненависти вопль. И он бросился. Не от них. А на них. Прямо в лицо Климе, вцепившись когтями в его грубую куртку.

Послышался визг, крики, мат. Ухо не видел ничего, он был слеп от ярости и отчаяния. Он рвал, цеплялся, кусался, пока кто-то сильной рукой не сдернул его и не отшвырнул в сторону. Он кувыркнулся, вскочил на лапы и… побежал. Бежал, не разбирая дороги, не чувствуя под собой земли, гонимый одним-единственным инстинктом – бежать прочь. Прочь от людей. Прочь от боли. Прочь от этого места, которое когда-то было домом.

Он бежал, пока в груди не стало жечь, а лапы не начали подламываться. Лес принял его в свои тени, шурша листвой, скрывая от лунного света. Каждый звук – треск сучка, шелест крыльев ночной птицы – отзывался в его натянутых, дрожащих от усталости ушах. Но за ним никто не гнался. Только отдалённый, постепенно стихавший смех и крики мальчишек тянулись из деревни, словно грязный шлейф ненависти.

Он остановился у поваленного дерева, сел, тяжело дыша. Сердце все ещё гнало в кровь яд страха и гнева. В нос ударил запах сырости и гниющей коры, но в нём вдруг мелькнула нота, давно забытая – запах дикой мяты. Такой же, какая когда-то росла у крыльца Анны Васильевны. На миг перед внутренним взором возник её образ: ласковые глаза, мягкие руки, тихое "Ушко…". Это воспоминание обожгло сильнее, чем голод.

Ночь он провёл, свернувшись клубком под корнями старого вяза, и впервые за долгое время его не мучили сны – только пустота. Утром, ободранный, грязный, с боком, где всё ещё ныла давняя рана, он двинулся вперёд. Лес становился гуще, и в нём таились запахи, которых он не знал: пряный дух звериной тропы, терпкий след лисы, тёплый аромат грибов, спрятавшихся под мхом.

Часть третья. Лес: царство страха и надежды

Прямо перед ним, чернея, стоял Лес. Старый, дремучий, полный неизвестных звуков и запахов. Незнакомый. Страшный. Но в тот момент он был не страшнее, чем то, что осталось позади. И Ухо, не сбавляя скорости, нырнул в его спасительную, темную прохладу.

Ветки хлестали его по морде, корни цеплялись за лапы, но он бежал все дальше и дальше, вглубь, в самую чащу, где его черная шерсть слилась с тенями, став частью этого нового, пугающего мира.

Легко было броситься в объятия неизвестности, гонимому страхом. Гораздо сложнее было в этих объятиях остаться.

Первое, что обрушилось на Ухо после адреналинового всплеска – оглушительная, давящая тишина. Но это была не та тишина пустого дома, звонкая и мертвая. Это была живая, дышащая тишина Леса. Она была наполнена тысячами звуков, каждый из которых был незнаком и потому страшен.

Треск сучка где-то справа заставлял его вздрагивать и прижиматься к земле, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Шелест листьев над головой означал не сквозняк из открытой форточки, а возможную угрозу. Его уши, его главный дар, сейчас работали против него. Они улавливали все сразу: писк летучей мыши, далекий вой – может быть, волка? – неуловимый шорох в траве. Мозг не успевал обрабатывать эту информацию, она сливалась в один сплошной, угрожающий гул.

Он забрался под корни огромной, вывороченной бурей ели. Земля под ними была сухой и пахла грибами и прелыми листьями. Здесь, в этом темном, тесном убежище, он наконец позволил себе дрожать. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая. Он вылизывал свою шерсть – единственное знакомое действие, которое хоть как-то успокаивало. Лапа, которую он отдавил, убегая, ныла. Живот сводило от голода.

Ночь показалась бесконечной. Каждый звук казался крадущимся хищником. Глаза, привыкшие к мягкому свету ночника в комнате Анны Васильевны, напряженно вглядывались в непроглядную тьму, рисуя в ней чудовищ. Он не сомкнул глаз ни на секунду.

С рассветом лес не стал дружелюбнее. Он стал видимым, а значит, еще более пугающим. Гигантские деревья, поросшие мхом, казались древними исполинами, равнодушными к его маленькой кошачьей драме. Кусты цеплялись за его шерсть колючками. Сырая земля была холодной и непривычной под лапами.

Голод заставил его выбраться из укрытия. Он помнил, как ловил мышей в бабушкином подполе, и решил, что здесь это должно быть проще. Но деревенские мыши были глупее и медленнее. Лесная же мышь была искрой: мелькнула – и нет ее. Он сидел в засаде, замирая, как его учил инстинкт, но его терпения хватало ненадолго. Голод и нетерпение заставляли его делать резкий бросок слишком рано, и он промахивался, врезаясь мордой в землю.

Над ним насмешливо стрекотали сороки, перелетая с ветки на ветку. —Гляди-ка, какой неумеха! – доносилось до него. – Двуногие хоть охотятся толково, а этот и вовсе бестолочь!

Ухо прижал уши от стыда и обиды. Он был чужим. Неудачником. И все вокруг только и ждали, чтобы он окончательно провалился.

Он пытался жевать траву, но не знал, какая съедобна, а какая горька или ядовита. Он пил росу с листьев, но это не утоляло голод. Отчаяние накатывало с новой силой. Бежать обратно? Но там – палки, камни, ненависть. Здесь – голод и страх. Выбора не было.

К вечеру второго дня он был уже совсем слаб. Он нашел небольшую лужицу и жадно лакал из нее воду, когда сзади раздался мягкий, крадущийся шаг. Очень тихий, но его уши, даже прижатые к голове, уловили его.

Ухо обернулся. Из-за зарослей папоротника на него смотрели узкие, хищные глаза. Рыжая шерсть, острая морда, голодный, заинтересованный взгляд. Лиса.

Ухо замер. Это был не мальчишка с палкой. Это был настоящий, взрослый хищник. И в его взгляде читался простой, понятный расчет.

– Ну что у нас тут? – просипела лиса, делая шаг вперед. Ее голос был скрипучим, полным зловещей веселости. – Мягкая, черная закуска сама пришла на ужин. Иди сюда, малютка, не бойся.

Ухо отступал, спина его уперлась в ствол дерева. Отступать было некуда. Он ощетинился, выгнул спину дугой и зашипел, выказывая всю свою ярость и страх. Но он знал, что это не сработает. Лиса была больше, сильнее и опытнее.

Лиса усмехнулась, видя его жалкие попытки казаться грозным. – Ну и лапочка, – сказала она и приготовилась к прыжку.

Ухо закрыл глаза, поджав хвост. Он мысленно прощался с Анной Васильевной, с теплым домом, с солнцем на полу. Он ждал боли.

Но боль не пришла. Вместо этого над его головой раздался резкий, свистящий звук, и что-то большое и темное бесшумно спикировало с дерева, едва не задев лису крылом.

Лиса отпрыгнула назад с удивленным вскриком. На пень перед ней приземлилась огромная сова. Она была величественной и спокойной. Ее огромные, круглые глаза, ярко-желтые и пронзительные, были неподвижны на лисе. Перья вокруг ее клюва складывались в подобие строгого, мудрого лица.

– Уходи, рыжая плутовка, – раздался голос. Он был низким, вибрирующим, и казалось, исходил не из клюва, а отовсюду сразу, из самого леса. – Эта добыча не для тебя.

Лиса оправилась от испуга и оскалилась. – Сова, не мешай! Это мой ужин! —Твой ужин бегает в поле, – невозмутимо ответила сова. – А это создание – под моей защитой. У него в глазах не вкус, а история. И мне она интересна. Уходи.