Егор Моисеенко – Кот по имени Ухо (страница 1)

Егор Моисеенко

Кот по имени Ухо

Ухо. История одного кота

Пролог

В каждой деревне, затерянной среди лесов, как бусинка в складках старого платья, есть свои истории. Одни рассказывают вслух у печки, шепотом передают другие, а третьи и вовсе живут лишь в шелесте листьев и в шуме дождя. Эта история – о тишине после ухода любви, о жестокости и доброте, отчаянной храбрости и о том, как одно маленькое пушистое сердце может изменить целый мир.

Часть первая. Тепло угасшего очага

Домик на окраине деревни был таким же стареньким, как и его хозяйка, Анна Васильевна. Он косился на мир заинтересованными оконцами-глазками, а крыша из мха вздыхала по ночам, вспоминая былую крепость. В этом домике пахло сушеными травами, печеными яблоками и бесконечной, тихой нежностью.

И был в этом доме кот. Угольно-черный, от кончика носа до кончика хвоста, будто вырезанный из самого тёмного лесного вечера. Звали его Ухо. Имя это ему дала Анна Васильевна, когда он был еще слепым комочком. – Смотрика, – сказала она, поднося его к лицу, – ушки-то у тебя, как живые сами по себе. Слушаешь мир, да? И правда, Ухо обладал удивительным даром. Его большие, треугольные уши двигались независимо друг от друга, улавливая самые тихие звуки: шуршание мыши в подполе, жужжание пчелы за окном, далекий стук дятла. Он мог сложить их домиком, когда дремал, вытянуть в струнку, услышав зов хозяйки, или забавно повернуть одно ухо назад, а другое оставить вперед, словно слушая одновременно прошлое и будущее. Это было его особенностью, его языком. Анна Васильевна понимала его без слов. Он был ее тихим, пушистым другом, хранителем ее одиночества.

Их дни текли медленно и плавно, как мед с ложки. Утро начиналось с того, что Ухо, сидя на подоконнике, следил, как первые лучи солнца золотили верхушки елей за окном. Он поводил ушами, ловя щебет воробьев и скрип колодца во дворе соседа. Анна Васильевна, проснувшись, первым делом звала его: —Ушко, а где же ты, мой слухач? Он подбегал к кровати, запрыгивал на стеганое одеяло и тыкался холодным носом в ее морщинистую ладонь, отвечая громким, довольным мурлыканьем. Это мурлыканье было их общим языком, песней, полной покоя и взаимопонимания.

Днем он сопровождал ее повсюду. Сидел рядышком, свернувшись калачиком, пока она возилась на огороде, выдергивая сорняки и бормоча что-то под нос своим растениям. Он следил за бабочками, и его уши дергались в такт их порханию. Иногда он приносил ей «подарок» – пойманного кузнечика или яркий осенний лист, и она всегда благодарила его с полной серьезностью, как дорогого гостя.

Вечера были самыми лучшими. Анна Васильевна садилась в свое старое кресло-качалку, брала на колени вязание, а Ухо устраивался у её ног на теплой вязаной подстилке. Треск поленьев в печи, мерный стук спиц и тихий, грудной голос хозяйки, рассказывающей ему сказки, которые он, казалось, и правда понимал, – вот из чего состояло его счастье. —Жил-был на свете кот, – начинала она, а Ухо поднимал голову и замирал, его уши были повернуты к ней, впитывая каждое слово. – И были у него уши не простые, а волшебные. Слышал он ими не только то, что говорят, но и то, что думают. Слышал, где добро таится, а где зло притаилось…

Он засыпал под эти сказки, чувствуя себя тем самым волшебным котом, защищенным и любимым. Его мир был маленьким, уютным и абсолютно безопасным. Он знал каждую щель в полу, каждую теплую плитку у печки, каждый луч света, падающий в определенный час. Он знал, что его любят. И он любил в ответ своей кошачьей, но безграничной преданностью.

Он не мог знать, что такие миры хрупки. Что они могут рухнуть в одно мгновение, оставив после себя лишь тишину, которая звенит в ушах громче любого грома.

Но однажды утром Ухо проснулся от непривычной тишины. В доме не пахло кашей, не слышалось размеренное покашливание хозяйки. Он подошел к кровати и тронул лапой ее неподвижную руку. Она была холодной. Он долго мурлыкал, терся о ее ладонь, шевелил ушами, пытаясь уловить знакомое дыхание. Но тишина была густой и абсолютной. Так Ухо впервые познакомился со смертью. Она пахла пустотой и одиночеством.

Он тыкался мордахой в ее холодные пальцы, пытаясь разбудить лаской, от которого всегда просыпалась она – с тихим смешком и ласковым почёсыванием уха. Но на этот раз ничего не происходило. Его мурлыканье, обычно такое громкое и радостное, затихало в горле, натыкаясь на ледяную стену молчания. Он лег рядом, свернулся калачиком, прижавшись к ее боку, все еще надеясь согреть ее своим теплом. Так он пролежал весь день, не шевелясь, лишь изредка тревожно поводя ушами, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни.

Вечер подкрался незаметно. За окном сгустились сумерки, и в них тени деревьев казались выше и тревожнее, чем обычно. Ухо поднял голову, прислушиваясь: за стенами дома шуршали листья, где-то далеко каркала ворона, а в соседнем дворе завыла собака. Эти звуки раньше были частью привычной деревенской симфонии, но теперь, без теплого голоса Анны Васильевны, они звучали чуждо и пусто.

Ночью он покинул ее постель и уселся на подоконник. Луна, яркая и холодная, серебрила мох на крыше и рисовала бледные дорожки на полу. Ухо внимательно вслушивался в темноту – вдруг где-то, в тишине, прозвучит ее шаг или тихий зов. Но слышались только эхо собственного дыхания да редкое потрескивание дерева в печи.

Наутро дверь в дом скрипнула. Это зашла соседка, Мария Петровна. Она ахнула, увидев неподвижную фигуру в постели, и, заметив кота у ног хозяйки, присела рядом. – Ах, Ушко… – прошептала она и осторожно провела рукой по его спине. Он не отпрянул. Лишь закрыл глаза, будто понимая, что сейчас произойдет что-то, что изменит его жизнь.

Через несколько часов в доме стало шумно: люди приходили, говорили вполголоса, плакали. Ухо прятался в уголке, его уши шевелились при каждом новом голосе. И все же он не уходил далеко – он хотел быть рядом, хранить ее, пока можно.

А вечером, когда дом опустел, он снова сел на подоконник и смотрел на дорогу, по которой уехала телега, увозящая его хозяйку навсегда. Мир изменился. Он остался один – но в его ушах, чутких и верных, все еще жила ее тихая, ласковая речь, и пока он помнил этот звук, он знал: она с ним. Всегда.

Часть вторая. Тень человеческой Жестокости

На третий день в дом пришли люди. Чужие, громкие, пахнущие потом, настойкой и чем-то чужим, горьким. Они ходили по комнатам, громко разговаривали, переставляли мебель. Ухо в ужасе забился в угол за печкой, откуда видел только их грубые сапоги и слышал обрывки фраз: «…Анна Васильевна… царство небесное… надо же, в тихий то час…»

Дверь захлопнулась. В доме воцарилась пустота. Гробовая, звонкая тишина, в которой лишь тикали часы на стене, отсчитывая время, которое теперь потеряло всякий смысл.

Сначала он ждал. Сидел у двери и смотрел на щель внизу, в ожидании знакомой тени, знакомого скрипа половицы. Он прислушивался, выворачивая уши наизнанку, стараясь услышать в далеком шуме деревни ее шаги. Но их не было.

Голод заставил его подойти к его миске. Она была пуста. Он тронул ее лапой – пусто. Он подошел к кухонному столу и жалобно мяукнул, глядя на то место, где обычно стоял кувшин с молоком. Но молока ему никто не налил.

Прошло несколько дней. Дом стоял пустой и холодный. Пахло теперь пылью, одиночеством и слезами, которых никто не видел. Ухо бегал из комнаты в комнату, от окна к двери, не находя себе места. Его мир, такой надежный и маленький, рухнул. Он был абсолютно один.

А потом в дом пришел Он. Племянник Анны Васильевны, угрюмый мужчина с налитыми кровью глазами и тяжелыми руками, от которых пахло водкой и табаком. Он пришел не хоронить, а делить. Вернее, забирать.

Он грубо перебирал вещи покойной, ворча себе под нос: «Старье… Хлам… Ничего путного…» Ухо, заслышав шаги, выскочил ему навстречу – может, этот человек знает, где хозяйка? Может, он сейчас позовет ее?

Но мужчина лишь брезгливо отшвырнул его сапогом. —Фу, нечисть! – прохрипел он. – Накаркала, наверное, старухе смерть-то.

Боль, резкая и унизительная, всколыхнула в Ухо не страх, а первую, дикую обиду. Он спрятался под шкаф, откуда наблюдал, как этот человек выбрасывает в большой мешок платки Анны Васильевны, ее старые фотографии в рамочках, ее засаленную поваренную книгу. Выбрасывал ее жизнь, ее память. А потом взял его собственную, Ухо, миску и швырнул ее в тот же мешок.

– Чтобы духу твоего тут не было, – бросил мужчина в сторону шкафа, закончив обыск.

С этого дня для черного кота началась жизнь вне закона. Дом больше не был его домом. Дверь была заколочена. Его вселенная сузилась до старого сарая, куста сирени под окном и голодного, вечно пустого желудка.

Именно тогда его заметили. Деревенские мальчишки, словно гончие, почуяв слабину и безнаказанность. Их внимание привлекли его необычные уши, которые так выразительно двигались, выдавая каждый его испуг, каждое волнение.

– Смотри-ка, Ухо-ушастик! – крикнул как-то раз самый заводила, Климка, указывая пальцем на кота, жмущегося у забора. Ухо насторожился, его уши нервно дернулись, повернулись в сторону голоса, пытаясь оценить угрозу. Реакция лишь раззадорила мальчишек. —О, видишь? Он понимает! Эй, Несчастье черное, поди сюда!