Егор Конюшенко – Ярмарка дождливых теней (страница 5)

Водитель, пожилой мужчина с лицом, напоминавшим печёное яблоко, выгрузил его чемодан на мокрый тротуар, хмыкнул что-то про «не сезон» и уехал, оставив за собой облако выхлопа, которое ещё долго висело в сыром воздухе, не желая рассеиваться. Клейтон остался один. Он стоял, подняв воротник плаща, и смотрел на главную улицу Хармон-Миллс — улицу, которую он помнил и не помнил одновременно, как помнишь сон, приснившийся в детстве.

Городок был из тех, что Брэдбери назвал бы «зелёным и тихим, как вода в пруду», а Кинг — «дырой, где даже собаки зевают от скуки, пока не случится что-нибудь по-настоящему страшное». И оба были бы правы. Вдоль улицы тянулись клёны, с которых дождь сбивал листву — рыжую, багряную, золотую. Листья прилипали к асфальту, к витринам, к скамейкам, и городок от этого выглядел не неряшливым, а скорее зачарованным, как будто его накрыло одеялом из осени. В витрине скобяной лавки Мортона горел одинокий неон. В закусочной «У Пита» кто-то ел, и пар от тарелки поднимался к стеклу. Церковь Святого Фомы темнела колокольней на фоне неба. Всё было мирным, сонным, обыкновенным — и от этого Клейтону стало ещё тревожнее. Зло в таких городках никогда не кричит, подумал он. Оно шепчет.

Мотель «У старой мельницы» стоял на окраине, там, где Чёрная Топь переходила в грунтовую дорогу, уводящую к Туманому лугу. Он был из тех мотелей, в которых никто не останавливается по собственной воле — только по необходимости, только когда бензин на нуле или когда прошлое не оставляет выбора. Двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой, вывеской, на которой не горела буква «М», и конторкой, где пахло нафталином, растворимым кофе и старыми секретами. Клейтон постучал в стеклянную дверь. Изнутри, из жёлтого полумрака, выплыла женщина лет семидесяти с лицом, напоминавшим сушёное яблоко — видимо, яблоки были здесь лейтмотивом, — и причёской, похожей на серебряную проволоку.

— Мне нужен номер, — сказал Клейтон. — На несколько дней.

— На несколько? — переспросила она, подозрительно щурясь. — У нас не курорт, мистер. У нас даже завтрака нет.

— Я знаю. Мне нужен вид на Туманый луг.

Женщина перестала щуриться и посмотрела на него с тем особенным выражением, какое бывает у местных, когда чужак произносит название, которое лучше не произносить. Она помолчала, потом подвинула к нему бланк регистрации и ключ.

— Номер семь, — сказала она. — Только не говорите потом, что я не предупреждала. На лугу по ночам шумит. Не ветер. Что-то другое.

Клейтон хотел спросить, что именно, но она уже отвернулась и включила стоявший на стойке маленький телевизор, по которому шёл выпуск местных новостей. Он взял ключ и пошёл к номеру.

Внутри было чисто, но чистота эта была не гостиничной, а больничной — стерильной и безнадёжной. Кровать, стол, стул, лампа, картина с изображением маяка, который на всех картинах в мотелях выглядит так, будто его нарисовали по памяти люди, никогда не видевшие моря. Клейтон бросил чемодан на кровать, подошёл к окну и отдёрнул занавеску.

Туманый луг лежал перед ним.

Это был большой пустырь на окраине, заросший высокой, уже пожелтевшей травой. Кое-где из травы торчали остатки деревянных столбов — может быть, от старой изгороди, а может, от чего-то другого. Сейчас, в сумерках, над лугом клубился туман — не ровной пеленой, а клочьями, похожими на фигуры, которые то сходились, то расходились, словно вели беззвучный разговор. И среди этого тумана, на самой грани видимости, Клейтон увидел её.

Афишу. Свежую, будто только что из типографии, прибитую к одинокому столбу у самого края луга. Бумага была ярко-жёлтой, с красными буквами, и даже с такого расстояния он прочитал: «ЯРМАРКА ДЕЛЮЖ — ТОЛЬКО ТРИ ДНЯ! 1–3 ОКТЯБРЯ. ВХОД — ВАШЕ САМОЕ ЗАВЕТНОЕ ЖЕЛАНИЕ».

Сердце его ударило так, что он почувствовал пульс в висках. Он прижал ладонь к холодному стеклу и смотрел на афишу, пока туман не сгустился и не скрыл её. Тогда он снова сунул руку в карман плаща и достал старый билет — тот самый, что хранил сорок лет. Билет был тёплым, как кожа только что вынутого из печки хлеба. И на нём, прямо на глазах у Клейтона, проступили буквы, которых раньше не было: «Действителен. Всегда действителен».

Он зажмурился. Открыл глаза. Буквы не исчезли.

За окном дождь усилился, и в его шуме Клейтону снова почудилась мелодия карнавального органа — теперь уже не далёкая, а близкая, как будто орган играл где-то здесь, за стеной тумана, на пустом лугу, где ещё не стояли шатры, но вот-вот должны были вырасти из мокрой травы, из осени, из самой сути ожидания, которое длилось четыре десятилетия.

Он задёрнул занавеску, сел на кровать и просидел так до темноты, сжимая в руке билет, который был действителен всегда.

Элли Прескотт соврала впервые за три года. Последний раз она врала в девять лет, когда сказала отцу, что съела последний кусок хлеба, хотя на самом деле его утащил енот, забравшийся в кухню через незапертую дверь. Тогда это было маленькое, невинное враньё, и оно не оставило следа. Теперь же она соврала миссис Хэтэуэй, сказав, что у неё болит живот и что она пойдёт домой, — и ушла не домой, а на другой конец городка, туда, где Чёрная Топь упиралась в заброшенную мельницу и где, согласно церковной книге, жила Дорис Гроув.

Церковную книгу она нашла в ящике отцовского стола — старый приходской справочник за 1997 год, куда Уэйд имел обыкновение записывать телефоны собутыльников и суммы долгов. Но на странице с буквой «Г» ещё сохранилась запись шариковой ручкой, сделанная аккуратным, женским почерком: «Гроув Дорис, ул. Мельничная, 4». Элли вырвала страницу и теперь сжимала её в кармане, пробираясь по разбитой дороге под моросящим дождём.

Дом номер четыре по Мельничной оказался не просто старым — он был ветхим в том смысле, какой это слово приобретает, когда вещь уже не чинят, а просто ждут, пока она рассыплется сама. Он стоял на отшибе, в окружении голых, искривлённых ветром вязов, и напоминал не столько жилище, сколько декорацию к фильму, который забыли доснять. Крыльцо просело так, что перила оказались на уровне груди. Ставни висели косо, и одна из них поскрипывала, хотя ветра не было. Краска облупилась до такой степени, что дом казался покрытым чешуёй. Но на подоконнике стояла герань — живая, ярко-алая, — и это означало, что внутри кто-то есть.

Элли постучала. Сначала тихо, потом громче. За дверью послышалось шарканье — долгое, мучительное, как будто каждый шаг давался ценой неимоверных усилий. Потом голос, дребезжащий, как треснувший колокольчик:

— Кто там? Если вы из «Общества защиты памятников», я ничего не подпишу.

— Миссис Гроув? Меня зовут Элли Прескотт. Я внучка Маргарет Олдрич.

Долгая пауза. Потом дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показался глаз — мутный, выцветший, но очень живой, как у птицы, которая заметила что-то блестящее.

— У Маргарет нет внучки, — сказал голос за дверью. — У Маргарет есть только сын, и тот... — Она осеклась.

— Есть, — сказала Элли. — Мне двенадцать. Мою маму звали Сара. Она умерла, когда мне было семь. А мой папа — Уэйд. — Она помедлила и достала из-под рубашки медальон. — Я нашла это на чердаке. И дневник. И я знаю про ярмарку.

Цепочка звякнула. Дверь открылась.

Дорис Гроув была маленькой — меньше самой Элли, — сгорбленной, с руками, скрученными артритом так, что пальцы напоминали когти. От неё пахло камфорой, лавандой и старостью, но глаза, когда она вгляделась в Элли, вдруг прояснились, как будто кто-то смахнул с них пыль.

— Сара, — прошептала она. — Ты похожа на Сару. Но глаза... глаза Маргарет. Проходи. Проходи, пока соседи не увидели. У меня всё равно нет соседей, — добавила она с коротким, лающим смешком, — но это не значит, что за нами не смотрят.

Внутри дом был заставлен вещами так плотно, что оставались только узкие проходы. Груды старых журналов. Коробки с ёлочными игрушками. Клетка без птицы. Стол, заваленный пожелтевшими письмами. Календарь за 1972 год. И везде — везде! — стояли маленькие стеклянные шары с чем-то внутри: засушенными цветами, кусочками кружева, миниатюрными фигурками. Элли вспомнила, как Клейтон когда-то выиграл такой шар для Томми, и ей стало не по себе.

Дорис опустилась в продавленное кресло и жестом велела Элли сесть на табурет напротив. Молчание длилось с минуту. Старуха разглядывала её, как разглядывают старую фотографию, пытаясь узнать в ней что-то своё.

— Значит, дневник нашла, — сказала она наконец. — Я говорила ей не писать. Говорила: «Мэгги, сожги, это опасно». Но она всегда была упрямой. Самая упрямая девчонка в Хармон-Миллс. — Дорис замолчала, и лицо её задрожало. — А потом упрямство кончилось. Когда она вернулась, упрямства уже не было. Она стала... гладкой. Как камешек в реке. Ничего не хотела. Никуда не рвалась. Улыбалась и говорила, что всё хорошо. А я смотрела на неё и понимала — это не Мэгги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.