Егор Конюшенко – Не отвечай (страница 3)

Посреди платформы стоял граммофон с огромной трубой, с него-то и лилась музыка. Рядом, заложив руки за спину, стоял человек в форме машиниста: фуражка, китель, галифе. Единственный, у кого было лицо — обыкновенное, человеческое. Пожилое, усатое, с усталыми, покрасневшими глазами. Он посмотрел прямо на меня.

— Опаздываете, гражданин, — произнёс он спокойно, и голос его прозвучал глухо, будто из бочки. — Последний состав уже ушёл.

— Я… я застрял, — слова давались с трудом. — Мне нужно наверх.

— Наверх? — он усмехнулся уголком рта. — Наверх больше не пускают. Станция закрыта. Теперь только вниз.

— В какой вниз? — я попятился.

Машинист кивнул в сторону тоннеля.

— Туда. Там ещё станции. «Садовая», «Кольцевая», «Тупиковая». Поезда ходят, но редко.

Я перевёл взгляд на неподвижных людей. Они не дышали, не шевелились, и тишина стояла такая, что даже шипение пластинки казалось оглушительным.

— Кто они? — спросил я шёпотом.

— Пассажиры, — просто ответил он. — Тоже опоздали. Теперь ждут. Ждут своего поезда.

— Какого поезда?

Он не ответил, лишь посмотрел на меня долго, с каким-то тусклым сожалением.

— Уходите отсюда, — сказал он тихо. — Пока не сели. Идите путями в сторону «Садовой». Там есть запасной выход. Может, ещё успеете.

— А вы?

— А я при них, — он кивнул на неподвижные фигуры. — Моё дежурство бессменное.

Я не стал больше спрашивать. Резко развернулся и почти побежал обратно через переход на свою платформу. Музыка за спиной стихла, и тишина навалилась свинцовой плитой.

Добежав до края платформы, я спрыгнул на пути. Гравий просел под ногами, запорошил ботинки серой пылью. Включил фонарик, посветил вперёд: рельсы, поблёскивая маслянистым блеском, убегали в беспросветную темноту. Я зашагал по шпалам, стараясь не оступаться. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

В тоннеле было холодно, со стен свисали провода, трубы, какая-то чёрная пакля. Где-то капала вода, и каждый звук отзывался многократным эхом. Мне всё время казалось, что за мной кто-то идёт — я резко оборачивался, но луч фонаря выхватывал лишь пустоту.

Шёл я, наверное, минут двадцать, пока впереди не забрезжил свет — слабый, мерцающий. Ещё одна станция. Я ускорил шаг, почти побежал и выбрался на платформу.

«Садовая». Старая, заброшенная станция, о которой я когда-то читал — секретные объекты, построенные во время войны, не нанесённые на схемы. Стены обшарпаны, штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Под сводом одиноко мигала пыльная лампа. На платформе громоздились деревянные ящики, ржавые бочки, пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым.

Я огляделся. Где-то здесь должен быть выход. Машинист сказал — может, успею. Двинулся вдоль стены, шаря лучом, и наткнулся на металлическую дверь с надписью «Запасный выход». Дёрнул ручку — заперто.

Навалился плечом. Бесполезно. Замок старый, ржавый, но сидел намертво. В отчаянии заметил у стены кусок арматуры, схватил, принялся бить по замку. Грохот стоял неимоверный, искры летели, но металл не поддавался.

И тут я услышал его. Далёкий, нарастающий гул. Вибрация. Поезд.

Я обернулся к тоннелю. Оттуда тянуло тёплым ветром, пропитанным запахом горелой проводки. Гул быстро приближался, два жёлтых огня выплыли из темноты.

Я бросил арматуру, прижался к двери. Может, это обычный состав? Может, меня увидят, остановятся, помогут?

Состав вылетел из тоннеля на полном ходу. Это был не тот поезд, к которому я привык. Вагоны старые, деревянные, с маленькими подслеповатыми окнами. За мутными стёклами угадывались силуэты — множество силуэтов, прижатых к окнам. И все они смотрели на меня. Смазанные лица, тёмные провалы глаз.

Поезд пронёсся мимо, даже не притормозив. Ветер ударил в лицо, принеся запах тлена и слежавшейся одежды. Я зажмурился. Когда открыл глаза, хвост состава уже исчезал в противоположном тоннеле. Гул стих.

Я остался на платформе один. Колени подогнулись, и я сполз спиной по стене на холодный пол.

— Не успел, — раздался голос над ухом.

Я вскинул голову. Рядом стоял машинист в фуражке. Тот самый, с «Партизанской». Но теперь и его лицо поплыло: черты смазывались, словно воск на огне, глаза стали тёмными ямами.

— Ты теперь с нами, — произнёс он, и голос его звучал глухо, будто из-под воды. — Будешь ждать своего поезда.

— Какого поезда? — закричал я, срывая горло. — Куда он идёт?

— В Конечную, — ответил он. — Все туда едут. Рано или поздно.

И истаял. Просто растворился в воздухе, как дым.

Я остался. Телефон погас окончательно. Темнота обступила со всех сторон — плотная, вязкая, дышащая. Я сидел на полу заброшенной станции и слушал тишину. Иногда из тоннеля доносился далёкий гул — шёл очередной поезд. Но я уже знал: он не остановится.

Не знаю, сколько прошло времени. Телефон давно сдох, голод и жажда ушли, сменившись постоянным, глубинным холодом. Лишь ожидание — бесконечное, как сам тоннель. Я иногда встаю, брожу по платформе, всматриваюсь в темноту. Там изредка мелькают огни. Я машу руками, кричу до хрипоты, но поезда проносятся мимо.

Один раз снова видел путевого рабочего с керосиновым фонарём. Он прошёл по путям, остановился, уставился на меня пустыми глазницами. И двинулся дальше. Стук. Стук. Стук.

Я нашёл на стене выцарапанную чем-то острым надпись: «Не жди. Иди пешком. До следующей станции три километра. С. 1987». Думал пойти. Но куда? В какую сторону? Тоннели одинаковы — тёмные, бесконечные, населённые теми, кто не успел на последний поезд.

Иногда я снова слышу музыку. Она доносится откуда-то издалека, из перехода на «Партизанскую». Старая пластинка, женский голос на французском. И мерещится, что если пойти на звук, я снова увижу платформу с неподвижными пассажирами. И машиниста. И граммофон. Но я боюсь. Боюсь, что если вернусь, уже не смогу уйти. Сяду на скамейку и буду ждать, как они. Вечно.

Поэтому я сижу здесь, на «Садовой», у запертой двери запасного выхода. Смотрю в темноту и слушаю гул поездов. Мой ещё не пришёл.

Но я знаю, что придёт. Обязательно придёт.

Потому что метро не отпускает тех, кто остался после закрытия. Оно забирает их себе. Медленно, по одному. Превращает в тени на платформе, в силуэты в окнах проносящихся составов.

Я слышу шаги в тоннеле. Кто-то идёт. Может, новый опоздавший. Может, путевой рабочий. Может, машинист.

Я уже не разбираю. Я просто жду.

И вам советую — никогда не оставайтесь в метро после закрытия. Бегите, лезьте через турникеты, кричите, стучите в двери дежурного. Делайте что угодно, но не задерживайтесь на платформе, когда гаснет свет и замирает эскалатор. Потому что потом будет поздно.

Потом останется только ждать поезда. Который идёт в Конечную.

А Конечная — она у всех одна. И билет туда не купить в кассе. Его просто выдают. Всем, кто задержался.

История №3. Мы все утонем в среду

Городок наш стоит на реке. Это первое, что вам скажут, если вы спросите про Сосновку. Реку зовут Тихая, но имя — обман. Она не тихая. Она медленная, сонная, будто старая змея на прогретом солнцем камне, но под маслянистой поверхностью у неё свои течения, бездонные омуты, ледяные ключи, которые хватают за ноги и тянут вниз. В детстве нам запрещали купаться без взрослых. Все знали: Тихая каждый год кого-то забирает. То пьяный рыбак с лодки вывалится, то мальчишка с мостков соскользнёт. Утопленников искали неделями, а то и не находили вовсе. Шептались, что река держит их у себя, на дне, среди коряг, и не отпускает.

Но это всё было раньше. Сейчас я про другое.

Мне сорок два года. Работаю сторожем на старой водокачке за городом — место глухое, тихое, как раз для меня. После того как жена ушла и дочь забрала, я не мог находиться среди людей: слишком много шума, слишком много пустых разговоров. А здесь — только я, насосы, мерное дыхание труб да плеск воды в отстойниках. И ещё календарь на стене, отрывной, с крупными чёрными цифрами на серой бумаге. Каждое утро я рисую крест на числе вчерашнего дня. Это мой ритуал, чтобы не соскользнуть во времени.

Всё началось в прошлый понедельник. Хотя нет, началось оно гораздо раньше, просто я не замечал. А в тот понедельник заметил.

Я сидел в своей сторожке, кирпичной будке с единственным окошком, выходящим на реку. Пил чай из жестяной кружки, смотрел, как мелкий дождь морщинит тёмную воду. Тоска. Взял календарь, хотел зачеркнуть число — и замер.

Вчерашнее число уже было зачеркнуто. Я точно помнил, что не трогал бумагу. По утрам воскресенья я проспал до обеда и забыл про ритуал, но теперь, в понедельник вечером, календарь показывал понедельник. Выходило, что кто-то сделал это за меня.

Я вышел на крыльцо, обвёл глазами территорию. Ворота на замке, забор цел, даже проволока поверху не тронута. Собаки нет — только кошка Дымка, но она бумагу не чиркает, ей мышей подавай. Вернулся, уставился на календарь. «Ладно, — подумал, — может, машинально зачеркнул и забыл. С кем не бывает».

Во вторник я поехал в город за продуктами. Автобус ходит раз в три часа, народу — раз-два и обчёлся. В магазине встретил соседку, тётю Клаву, что живёт через три дома от водокачки. Она стояла у прилавка и разглядывала банку кильки в томате, поворачивая её так и сяк, будто читала невидимый текст.

— Здравствуйте, тёть Клав, — сказал я, накладывая в корзину хлеб и макароны.

Она обернулась. Глаза у неё были красные, воспалённые, словно она не спала целую вечность.