Егор Конюшенко – Кодекс Клинка и Ствола (страница 10)

— Не должны. — Арис улыбнулся, и на этот раз его улыбка была почти доброй. — Но вы уже чувствуете, что что-то не так, верно? Вы убили женщину, которая убила вашу сестру. Это должно было принести облегчение. Но не принесло. Вы получили её годы. Это должно было сделать вас богаче. Но вы не чувствуете себя богаче. Вы стоите посреди зала, полного людей, у которых на запястьях горят тысячи и тысячи лет, и вы единственный, кто смотрит на них с отвращением. Я прав?

Кир ничего не ответил. Он сжал чип-накопитель в кулаке и почувствовал, как острые края впиваются в ладонь.

— Я знаю, что прав, — закончил Арис. — Потому что тридцать лет назад я стоял на таком же приёме и чувствовал то же самое. Только мне понадобилось двадцать лет, чтобы начать действовать. У вас, боюсь, такого времени нет. Ролан Зар-Танин не будет ждать двадцать лет.

Он повернулся и исчез в толпе так же незаметно, как появился. Кир остался стоять с чипом в кулаке и смотрел, как гости приёма продолжают обсуждать свои балансы, свои инвестиции, свои рейтинги. Где-то в глубине зала хлопнула пробка шампанского, и этот звук был похож на выстрел.

Кир разжал кулак. Чип-накопитель был старым, с царапинами на корпусе, и походил на те устройства, что использовали ещё до изобретения биохрон-чипов, — архаичная технология, которую почти невозможно отследить в сети Конкордата. Он убрал его в карман, туда же, где лежала визитка Ламберта. Два предложения за один вечер. Одно — от человека, который хотел его использовать. Другое — от человека, который хотел его спасти. И оба они, по сути, предлагали одно и то же: выжить в системе, которая не была рассчитана на выживание.

Он поставил нетронутый бокал на поднос и направился к выходу. Никто не обратил на него внимания — здесь привыкли, что гости приходят и уходят. Охрана у ворот вежливо козырнула. Такси ждало его у тротуара, и дождь, который не прекращался уже несколько дней, всё так же барабанил по крыше машины.

Дома Кир вставил чип-накопитель в планшет и ввёл свой идентификатор. Экран мигнул и развернул перед ним папку с файлами. Заголовок первого гласил: «Уравнение Равновесия: внутренний аудит Счётной палаты, копия номер четыре. Гриф "Совершенно секретно"». Дата — десять лет назад. Количество страниц — три тысячи четыреста. Кир начал читать.

Через час он понял, что Арис был прав.

Через два часа он понял, что ему конец.

Центр записи колонизационной программы «Новый Исход» занимал бывший выставочный павильон на окраине Хронос-Центрального — гигантское сооружение из стекла и стали, когда-то служившее для демонстрации достижений науки и техники, а теперь переоборудованное под бесконечные очереди, регистрационные стойки и медицинские боксы. Огромный голографический плакат над главным входом изображал зелёные холмы под чужим солнцем, и надпись внизу гласила: «Вердант ждёт тебя. Новая жизнь без Кодекса. Без дуэлей. Без страха». Плакат выцвел по краям — он висел здесь уже лет пять, с тех пор как колонизационная программа перешла из стадии эксперимента в стадию конвейера, и за эти годы через павильон прошли миллионы людей, и многие из них уже никогда не вернулись ни на Землю, ни откуда бы то ни было.

Лина Азарнова стояла в очереди вместе с мужем, Давидом, и двумя детьми — мальчиком десяти лет и девочкой семи. Очередь тянулась от главного входа, огибала павильон по периметру и уходила куда-то в боковую улицу, где терялась за рядом пластиковых ограждений. В ней стояли люди всех возрастов, всех кланов и всех состояний: мужчины с пустыми кобурами (оружие требовалось сдать на входе, и многие прощались с ним, как с частью тела), женщины с детьми на руках, старики с обнулёнными чипами, которым уже нечего было терять, подростки, ещё не получившие дуэльную лицензию, но уже достаточно взрослые, чтобы бояться её получать. Гул голосов стоял над толпой, как гул пчелиного роя, и в этом гуле то и дело вспыхивали отдельные слова: «квота», «Вердант», «медкомиссия», «заморозка», «хронос».

— Мама, а там правда нет дуэлей? — спросила девочка, дёргая Лину за рукав. Её звали Аня, и она была слишком мала, чтобы помнить отца Лины, погибшего на ристалище за год до её рождения, но достаточно взросла, чтобы понимать: слово «дуэль» произносится в их семье шёпотом, и после него всегда наступает тишина.

— Правда, — ответила Лина, наклоняясь к дочери. Её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало — от усталости, от надежды, от страха, что в последний момент что-то пойдёт не так. — На Верданте нет дуэльного кодекса. Там люди не убивают друг друга за годы. Там вообще нет хронос-баланса.

— А зачем тогда они там живут? — спросил мальчик, Кирилл, не по годам серьёзный, с отцовскими тёмными глазами и материнской складкой между бровей. — Если нельзя копить годы, зачем жить?

— Чтобы жить, — сказал Давид, и в его голосе прозвучала та усталая убеждённость, которая появляется у человека, много раз объяснявшего себе самому, почему он принял решение. — Просто жить. Растить вас. Строить дом. Сажать пшеницу. Не считать, сколько лет у тебя на запястье, а считать, сколько деревьев ты посадил. Там это важнее.

Кирилл недоверчиво хмыкнул, но ничего не сказал. Он родился в мире, где ценность человека измерялась годами на чипе, и, хотя ему ещё не исполнилось двенадцать — возраст получения первой дуэльной лицензии, — он уже впитал эту логику с молоком матери. Вернее, с молоком школьных обедов, потому что Лина перестала кормить его грудью в год, когда погиб её отец, и с тех пор в доме не было ни одного разговора, который не касался бы дуэлей и клановых рейтингов.

Очередь продвинулась на несколько метров. Лина перехватила сумку поудобнее — в ней лежали документы, немного личных вещей и запечатанный конверт с прощальным письмом для матери, которое Лина написала три дня назад и так и не решилась отправить. Мать не одобряла её решение. «Ты предаёшь клан, — сказала она, когда Лина впервые заговорила о колонии. — Ты отказываешься от долга крови. Твой отец погиб от руки Мирзоевых, и твой долг — отомстить, а не бежать на край вселенной». Лина тогда ответила, что её долг — сохранить жизнь своим детям, и что месть не вернёт отца, а только умножит мёртвых. Мать не разговаривала с ней с тех пор. Такое случалось в кланах всё чаще — раскол между теми, кто оставался верен вендетте, и теми, кто выбирал Исход. Семьи распадались. Братья вызывали братьев на дуэли. И Конкордат смотрел на это с одобрением: каждый раскол означал новую вендетту, а каждая новая вендетта — ещё один виток хронос-кровопускания.

— Следующие! — раздался голос из динамика, и очередь дёрнулась вперёд. Лина, Давид и дети миновали входные двери и оказались в огромном зале, где стояли ряды пластиковых стульев и работали регистрационные стойки. Запах антисептика здесь был сильнее, чем в больнице. Под потолком висели голографические табло с номерами очередей, и каждые несколько минут механический голос объявлял очередной номер и направлял его обладателя к одной из стоек.

Лина получила номер 2847. Ждать предстояло около двух часов. Она усадила детей на свободные стулья, Давид достал из сумки бутерброды — синтетический хлеб, синтетический сыр, ничего настоящего, но дети были голодны и съели их без жалоб. Лина смотрела на них и думала о том, что через несколько месяцев, если всё пойдёт по плану, они будут есть настоящий хлеб, выращенный в земле Верданта, и пить воду, которая не пахнет рециркуляцией, и дышать воздухом, в котором нет пороховой гари. Она знала, что Вердант опасен. Знала про лиловую плесень, про шипастых ползунов, про нехватку оборудования и перебои со связью. Но всё это было ничем по сравнению с тем, от чего она бежала.

— Номер две тысячи восемьсот сорок семь! — объявило табло. — Сектор регистрации «Гамма», стойка девять.

Лина поднялась. Давид взял Аню на руки, Кирилл вцепился в отцовскую штанину. Они прошли через турникет и оказались перед стойкой, за которой сидела молодая женщина в форме Колонизационного корпуса — серый комбинезон, на лацкане значок в виде планеты, окружённой колосьями. Её чип горел тусклым голубым — значит, она уже прошла заморозку и больше не участвовала в хронос-экономике. Лине это показалось хорошим знаком.

— Семья Азарновых? — спросила регистраторша, сверившись с планшетом.

— Да. Лина Азарнова, супруг Давид Азарнов, дети Кирилл и Анна.

— Документы.

Лина выложила на стойку четыре идентификационные карты. Регистраторша проверила каждую, прикладывая к считывателю, и на голографическом экране над стойкой одна за другой вспыхнули строки биохрон-данных. Лина: 187 лет 3 месяца 8 дней. Давид: 201 год 7 месяцев 21 день. Кирилл: 11 лет 2 месяца 4 дня. Анна: 7 лет 9 месяцев 18 дней. Суммарный баланс семьи составлял чуть больше четырёхсот лет — скромно по меркам клана Азарновых, но достаточно, чтобы получить разрешение на колонизацию. Требовалось не менее ста лет на взрослого, и они проходили.

— Причина подачи заявки?

— Добровольное переселение в рамках программы «Новый Исход», — ответила Лина. — Отказ от дуэльного права. Отказ от клановой вендетты. Отказ от хронос-экономики.

Регистраторша подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Вы осознаёте, что по прибытии на Вердант ваши биохрон-чипы будут заморожены, а право на передачу, получение и накопление хронос-остатка — аннулировано? Вы осознаёте, что обратный билет не предусмотрен и что в случае нарушения колониального устава вы подлежите юрисдикции колониального совета, а не Хронос-Конкордата?