Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 7)

Лира опустила руки. Глаза защипало — не от боли, не от страха, а от чего-то совсем иного, чему она пока не могла подобрать названия. За все годы в Академии Декрешендо, среди сотен студентов и преподавателей, никто — ни один человек — ни разу не попытался ответить ей на её языке. Все требовали голоса. Все требовали слов. Все смотрели на её жесты как на уродство, как на ересь, как на нечто, подлежащее искоренению.

А это существо — это невозможное, многослойное, кричащее существо, само состоящее из боли и одиночества, — попыталось. С первого раза. Без слов. Без условий.

— Спасибо, — вычертила она в воздухе. А затем добавила, уже проще: — Я — Лира.

Существо не ответило — возможно, у него не было имени, или оно забыло его за долгие века крика. Но звёздная пыль в его воронке-лице замерцала ярче, а по тёмному телу пробежала волна ряби — почти как дрожь, почти как вздох.

А потом оно отступило. Развернулось — медленно, тяжело, словно преодолевая сопротивление самой реальности, — и поплыло прочь, колыша теневыми краями. Но не исчезло. Остановилось у дальней стены пещеры, там, где багровые прожилки складывались в подобие арки, и замерло.

Ждало.

Лира провела ладонью по лицу. Пальцы были ледяными и всё ещё дрожали. Она всё ещё не знала, где находится, как отсюда выбраться и сколько у неё осталось времени. Но она знала другое.

У неё был собеседник.

Она поднялась на ноги — осторожно, придерживаясь за стену, которая на этот раз отозвалась на прикосновение мягким, почти ласковым теплом, — и сделала шаг вперёд. За арку. За силуэтом. В глубину Карцера, которая теперь казалась уже не такой беспросветной.

Глава 3. Касание, что режет

Силуэт ждал её у арки.

Он не надвигался, не преграждал путь, не тянул щупальца — просто висел в нескольких дюймах над полом, колыша теневыми краями, и смотрел — бесцветное, беззрачковое мерцание в глубине воронки. Лира остановилась в трёх шагах от него и замерла, прислушиваясь к ощущениям.

Страх никуда не ушёл. Он по-прежнему сидел где-то под рёбрами, холодный и липкий, как проглоченный кусок льда. Но теперь к нему примешивалось нечто иное — жгучее, почти болезненное любопытство. Силуэт не нападал. Силуэт не кричал. Силуэт пытался говорить с ней.

На её языке.

Это было невозможно, невероятно — и самым настоящим чудом из всех, что Лира видела в своей жизни.

Она медленно опустилась на колени. Не от слабости — хотя ноги всё ещё дрожали, — а намеренно. Так, как садятся перед диким зверем, показывая, что не представляешь угрозы. Вязкий пол чавкнул под коленями и обхватил их холодной, влажной тяжестью, но Лира не обратила на это внимания.

— Я не знаю, кто ты, — вычертила она в воздухе. — Но спасибо. За то, что перестал кричать.

Силуэт качнулся. Его тёмное тело — если это вообще можно было назвать телом — пошло рябью, словно поверхность пруда, куда бросили камень. Лира заметила, что он стал чуть плотнее, чем в первый раз. Или ей только казалось? Здесь, в этом царстве иллюзий и полуживого камня, трудно было доверять даже собственным глазам.

А потом он снова протянул к ней щупальце.

На этот раз движение было медленнее — не осторожное даже, а какое-то задумчивое, точно он сам не до конца решил, чего хочет. Тонкий, полупрозрачный отросток тени поплыл к её лицу, оставляя за собой слабый, быстро тающий след — как от весла в тёмной воде. Лира заставила себя не шевелиться.

Щупальце коснулось её щеки — и замерло.

Холод был мгновенным и абсолютным. Не таким, как зимний воздух или ледяная вода, — нет. Так обжигает металл, пролежавший ночь в снегу. Кожа под ним онемела сразу, и мышцы свело короткой судорогой. Но боли не было. Только холод. И ещё — странное, едва уловимое ощущение, будто кто-то провёл по её мыслям кончиками пальцев.

Лира не отстранилась.

Вместо этого она медленно, очень медленно подняла собственную руку и поднесла к тому месту, где щупальце касалось её щеки. Она не пыталась схватить его — просто приблизила пальцы на расстояние волоска, почти касаясь.

— Тебе холодно, — прошептала она губами, не рассчитывая, что он поймёт. — Тебе всегда было холодно, да?

Силуэт не ответил — он не умел отвечать словами. Но звёздная пыль в его воронке-лице замерцала чаще, и в глубине бесцветного глаза прорезалось что-то новое. Не боль. Не голод. Не любопытство.

Узнавание.

Он провёл щупальцем по её скуле — ниже, к подбородку, к шее, — и теперь Лира чувствовала не только холод, но и вибрацию. Частую, мелкую, как дробь дождя по стеклу. Щупальце не просто прикасалось — оно ощупывало. Изучало форму её лица так, как изучают рельеф незнакомой местности: с пристрастием, с вниманием к деталям, с какой-то жадной, голодной тщательностью, за которой угадывалась долгая — невыносимо долгая — изоляция от любого живого тепла.

Лира закрыла глаза.

Так было проще. С закрытыми глазами она могла сосредоточиться на ощущениях, не отвлекаясь на колышущуюся тьму перед собой. Щупальце скользнуло по линии её челюсти, обвело ушную раковину — Лира подавила дрожь, — и остановилось у виска.

А потом она почувствовала, как холод отступает.

Не исчезает — нет, холод никуда не делся, он по-прежнему струился от тени, как пар от сухого льда. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то, идущее не от щупальца, а от самой Лиры — крохотное, упрямое тепло, разгорающееся где-то в груди. Её собственный источник магии, ещё минуту назад съёжившийся и безмолвный, начинал отзываться. Не просыпаться — пока нет, — но уже ворочаться, как зверь в берлоге, почуявший весну.

Силуэт почувствовал это.

Щупальце отдёрнулось — не испуганно, а скорее удивлённо. Звёздная пыль в его воронке закружилась быстрее, и Лира, открыв глаза, увидела, как он разглядывает кончик своего отростка — того самого, что касался её лица. На самом кончике, там, где тень была тоньше всего, мерцала крохотная серебристая искра — словно частичка её магии прилипла к нему и теперь жила собственной жизнью.

Силуэт поднёс щупальце ближе к воронке-лицу. Звёздная пыль внутри неё всколыхнулась и поглотила искру — мягко, почти нежно.

И по тёмному телу пробежала дрожь.

Лира не знала, что это значит. Но она видела, как после этой дрожи контуры силуэта стали чуть более чёткими, а тени — чуть менее размытыми. Словно крохотная капля её тепла, её магии, её сути дала ему что-то, чего он был лишён уже очень, очень давно.

Форму. Или память о форме.

— Ты был человеком, — вычертила Лира в воздухе.

Это был не вопрос. Она и сама не знала, откуда взялась эта уверенность — возможно, из тех образов, что нахлынули на неё при падении. Возможно, из самого прикосновения щупальца к её лицу — в нём, в этом холоде, чувствовалась не потусторонняя природа, а искажённая, измученная, но всё ещё человеческая суть.

Силуэт замер.

А затем медленно, очень медленно — словно вспоминая движение, забытое века назад, — наклонил голову-воронку вниз. Не в поклон, нет. Скорее в подтверждение.

Лира выдохнула. Она не заметила, что всё это время сдерживала дыхание.

— Как тебя зовут? — спросила она тактильным знаком, самым сложным из тех, что осмелилась использовать. Имя. Она хотела знать его имя.

Но силуэт не ответил. Он отступил — не испуганно, а скорее растерянно, — и его тёмное тело снова пошло рябью. Звёздная пыль в воронке закружилась хаотично, и на миг Лире показалось, что сейчас он снова закричит.

Но крика не было.

Вместо этого он протянул щупальце к её левой руке — той самой, на которой всё ещё белел первый шрам, оставленный плитой с чужими царапинами. Прикоснулся. Не режуще — мягко, почти бережно.

И оставил второй шрам. Тонкий, как паутинка, белый след на внутренней стороне запястья. Он возник без боли, без крови — просто проступил на коже, словно был там всегда, словно только и ждал этого прикосновения, чтобы стать видимым.

Лира смотрела на него, затаив дыхание. Второй шрам. Вторая метка Карцера.

— Хорошо, — прошептала она. — Не хочешь говорить — не надо. Я сама придумаю тебе имя.

Силуэт не ответил. Но звёздная пыль в его провале-лице замерцала ровнее, и в этом мерцании Лире почудилось — впервые — нечто похожее на ожидание.

***

Они стояли друг напротив друга посреди пещеры — если это вообще была пещера, а не складка в бесконечной утробе Карцера, — и молчали. Он — потому что разучился говорить. Она — потому что не умела.

Но молчание бывает разным. Бывает молчание-стена, бывает молчание-пропасть, а бывает — молчание-мостик, переброшенный через пустоту и ждущий только первого шага. Лира решилась его сделать.

Она подняла руки. Пальцы задвигались медленно, старательно — она не хотела, чтобы он упустил хоть одно движение, хоть один оттенок смысла. Сначала — знак «я». Ладонь к груди, к сердцу, туда, где всё ещё теплился крохотный, дрожащий огонёк её магии. Потом — «живое». Кончики пальцев обеих рук соединились в замок и раскрылись, как распускающийся цветок, — жест, который она придумала сама ещё в детстве, когда не нашла в учебниках подходящего слова для того, что чувствовала.

— Я живая, — показала она. — Я не призрак. Я не тень. Я живая.

Силуэт смотрел. Его бесцветный глаз в глубине воронки не мигал — он вообще, кажется, не умел мигать, — но звёздная пыль в нём закружилась быстрее, и по тёмному телу снова пробежала та странная, почти судорожная рябь, которую Лира уже начинала распознавать как признак волнения.