Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 6)

— Прекрати, — прошептала она одними губами. — Пожалуйста, прекрати.

Крик не прекращался. Он разрастался. Множился. В нём прорезались новые голоса — или не голоса, а их тени, их отголоски, их скелеты. Мужской бас, полный ярости. Женский альт, захлёбывающийся рыданиями. Детский дискант — тонкий, как волос, звенящий на одной ноте. Все они переплетались, сталкивались, пожирали друг друга и рождались заново.

Лира рухнула на колени. Пальцы вцепились в вязкий, податливый пол; ногти ушли в субстанцию по самое основание. Она попыталась сосредоточиться, сплести хотя бы простейший щит, но магия не слушалась. Источник внутри неё — та крохотная поющая точка, что рождала беззвучные заклинания, — съёжилась и молчала, как перепуганный зверёк.

Крик приближался.

Теперь Лира различала его источник. Тот же силуэт, что висел перед ней минуту назад, — слоистый, колышущийся, с провалом вместо лица, — выгибался дугой, и из его воронки, из самой сердцевины звёздной пыли, исторгался этот невозможно сложный, многослойный вой. Он не раскрывал рта. Он просто кричал всем своим существом, и пространство вокруг него плавилось, как воск.

— Что ты такое? — беззвучно спросила Лира.

Силуэт качнулся вперёд. Крик стал громче — если к нему вообще применимо слово «громче». Скорее он стал ближе, интимнее; теперь он не просто проходил сквозь неё, а обволакивал, проникал под кожу, сворачивался в суставах и позвоночнике. Лира чувствовала, как её собственные мысли путаются, смешиваются с чужими, как на периферии сознания вспыхивают образы, которых она никогда не видела, — залитый солнцем луг, чьё-то смеющееся лицо, падение в бездну, предательство, одиночество, вечность, вечность, вечность…

«Нет!»

Она мотнула головой. Сжала кулаки. Вонзила ногти в ладони — простая, земная боль немного отрезвила, вернула ощущение собственного тела. Лира заставила себя поднять глаза.

Силуэт был уже в двух шагах.

Он нависал над ней, огромный, многослойный, переливающийся оттенками черноты, которой нет названия в человеческом языке. И его крик — теперь она видела это совершенно ясно — был не угрозой. Не оружием. Не инструментом.

Он был агонией.

Это существо не пугало её. Оно кричало от боли — так долго и так безнадёжно, что сам крик стал его сутью. Его единственным способом существовать.

Лира медленно, очень медленно разжала кулаки. Выпрямила спину. Пальцы, всё ещё дрожащие, сложились в знак «я здесь» — самый простой, самый мирный жест, который она знала.

Силуэт дёрнулся. Крик на мгновение прервался — захлебнулся, точно споткнувшись о неожиданное препятствие. Звёздная пыль в его воронке-лице замерцала быстрее, и Лира увидела в её глубине то же самое, что видела раньше, — что-то, похожее на глаз. Огромный, бесцветный, лишённый зрачка.

Он смотрел на неё. И в его взгляде читался вопрос.

Лира повторила жест. «Я здесь». Затем добавила новый, более сложный: «Я не причиню тебе вреда. Я не могу кричать. Я не могу петь. Я — тишина. Слышишь?»

Она не знала, понимает ли он тактильные знаки. Но что-то в вибрации, идущей от него, изменилось. Крик не вернулся. Вместо него возник низкий, почти неслышимый гул — не агрессивный, не болезненный, а скорее… выжидающий.

Силуэт склонил голову-воронку набок. Его тёмные края заколыхались, и одно из щупалец — длинное, тонкое, сотканное из чистой тени — медленно протянулось к ней. Лира замерла. Каждая клетка её тела вопила: «Беги!», — но она осталась на месте.

Щупальце коснулось её горла.

Холод обжёг кожу — не ледяной, а какой-то потусторонний холод, холод межзвёздного пространства, где нет ни тепла, ни времени, ни надежды. Но он не давил. Он просто лежал на её коже, лёгкий, почти невесомый, и Лира чувствовала, как он вибрирует — часто, мелко, словно прощупывает её голосовые связки изнутри.

Она не дышала. Не двигалась. Только смотрела в бесцветный глаз, мерцающий в центре воронки.

Щупальце задержалось на её гортани на несколько долгих, бесконечных секунд. А потом отпрянуло.

Крик не вернулся.

Вместо этого из глубины силуэта вырвался звук, какого Лира никогда прежде не ощущала. Низкий, рокочущий, почти мурлыкающий. Он не ранил. Он не искал. Он просто был — как может быть шум дождя за окном, или дыхание спящего, или тихий стук сердца в ночи.

Он был любопытством.

Лира медленно выдохнула. Подняла руку и показала ещё один знак — тот самый, который они с Эстер считали приветствием: ладонь к сердцу, затем раскрыть к собеседнику.

— Меня зовут Лира, — прошептала она губами, хотя знала, что он не умеет читать по губам. — А тебя?

Силуэт молчал. Но звёздная пыль в его провале-лице кружилась теперь иначе — не хаотично, а складываясь в подобие спирали. Медленно, словно вспоминая что-то очень древнее и почти забытое.

А потом он отступил. Не исчез — просто отодвинулся на несколько футов, освобождая ей пространство. И в этом движении, в этой неожиданной, почти застенчивой уступке было больше человеческого, чем во всех речах Ректора, которые Лира когда-либо «слышала».

Она встала на ноги. Колени дрожали. Ладони саднили от впившихся ногтей. Но внутри, в том месте, где только что съёживался от ужаса источник её магии, теперь теплился крохотный, робкий огонёк.

Не надежда. Нет, надежда была бы слишком громким словом.

Скорее — любопытство. Ответное.

***

Крик оборвался не сразу.

Сперва он задрожал, расслоился, потерял свою монолитную, всепроникающую мощь — точно так же, как теряет силу шторм, уходящий в открытое море. Многослойный вой, ещё мгновение назад заполнявший всё пространство, распался на отдельные нити: бас угас первым, за ним — альт, последним смолк детский дискант, тонкий и жалобный, как писк раздавленного котёнка.

И наступила тишина.

Для Лиры тишина была привычным состоянием — она жила в ней с рождения, куталась в неё, как в плащ, пряталась за ней от насмешек и презрения. Но эта тишина была иной. Не пустой — скорее, перенасыщенной. Такой тишины она не знала даже в самые глухие ночные часы на Третьем уровне, когда весь дортуар замирал и даже вечно гудящие трубы отопления замолкали. Здесь, в Карцере, тишина имела вкус — металлический, с примесью озона и ещё чего-то горьковатого, похожего на полынный дым. Она имела вес — она давила на плечи, облепляла голову, забивалась в ушные раковины, как вата, пропитанная ледяной водой.

Силуэт напротив неё замер.

Его тёмное, слоистое тело колыхалось медленно, словно подводные водоросли в неподвижной толще океана. Звёздная пыль в воронке-лице замедлила свой хаотичный бег и теперь плыла по спирали — неспешно, почти задумчиво. Холодное щупальце, только что лежавшее на горле Лиры, отпрянуло и втянулось обратно в основную массу тени, но не исчезло полностью — замерло на полпути, покачиваясь в нерешительности.

Лира не двигалась.

Колени болели от падения на камни. Ладони саднили там, где она впилась ногтями в податливый пол. Сердце колотилось так, что, казалось, его биение должно быть слышно на всех уровнях Карцера, — но она знала, что здесь его никто не услышит. Здесь вообще никто никого не слышал. Здесь можно было кричать вечность — и оставаться безответным.

И всё же что-то изменилось.

Она смотрела на силуэт — а силуэт смотрел на неё. Не сканировал, не ощупывал, не препарировал в поисках голоса. Просто смотрел. И в этом взгляде — если беззвучное внимание можно назвать взглядом — читалось нечто, чего Лира не ожидала встретить здесь, на дне мира.

Недоумение.

Она медленно, очень медленно подняла руку. Пальцы всё ещё дрожали, но жест вышел чётким — «я не понимаю». Ладонь раскрылась и повернулась к силуэту, как страница книги, которую протягивают незрячему.

Тот не шевельнулся.

Тогда Лира, собрав остатки храбрости, показала второй жест — «ты». Палец указал на колышущуюся тьму и чуть задержался в воздухе, словно дотрагиваясь до невидимой границы между ними.

Силуэт качнулся вперёд — едва-едва, на какой-нибудь дюйм. Но этого хватило: Лира почувствовала движение воздуха у лица, ледяного и в то же время странно осторожного. А затем — она не поверила своим глазам — от основного тела тени отделилось ещё одно щупальце, тоньше первого, почти прозрачное, сотканное из того же живого мрака. Оно неуверенно повисло в пространстве между ними, подрагивая на концах.

И повторило её жест.

Неуклюже. Грубо. Лишённое той отточенной чёткости, с какой Лира вычерчивала тактильные знаки годами тренировок. Скорее тень, чем форма, скорее намёк, чем утверждение. Но оно повторило: «ты».

У Лиры перехватило дыхание.

— Ты… понимаешь? — прошептала она губами и тут же осадила себя: конечно, он не читает по губам. Но, может быть, он читает что-то иное? Может быть, он читает намерение? Эмоцию, стоящую за жестом? Саму суть движения?

Она попробовала снова. Сложила пальцы в знак «мир» — самый древний, самый простой, известный даже тем, кто не владел тактильной магией. Две раскрытые ладони, скрещённые запястьями, с расставленными пальцами.

Силуэт помедлил.

А затем оба его щупальца — и то, что касалось её горла, и то, что повторяло жест, — медленно соединились в подобие того же знака. Неровно, асимметрично, с явным трудом. Тень не была создана для таких движений — она была создана для крика, для боли, для бесконечного, безнадёжного воя. Но она старалась.

И в этом старании было больше красноречия, чем в тысяче голосов.