Егор Иванов – Все работы хороши (страница 2)

А бежать марафон – это занятие на самое простое. Тяжелоатлет напрягся один раз, пожал 300 килограммов и сидит спокойно на лавочке, а бегуну нужно бежать на протяжении трех, четырех 5 или даже 8 часов в зависимости от того, какой у вас уровень подготовки, и в каком темпе вы бежите.

Это изнуряющая нагрузка. Она продолжается и продолжаются, снова и снова, нога за ногой, километр за километром. Солнце начинает палить, жара усиливается, хочется холодной воды и посидеть в тенечке, но нужно бежать, и бегун продолжает. Шаг за шагом. Километр за километром. Мышцы перестают слушаться, и какой-то тихий искупительный голос шепчет: «А может сойдем? Тебе же за это ничего не будет». И с каждым шагом этот голос все громче и громче, он уговаривает на разные лады, предлагает разные разности, заманивает остановиться так, как только может, но бегуну нельзя сдаваться, никто кроме него к финишу не придет.

А голос тем временем горячится и становится злее, может даже начать обзываться. Тело теряет силы, переставлять ноги становится сложнее, но вместе с тем вырабатывается привычка. Пробежал уже далеко. Если я преодолел так много, то почему бы мне не дойти до финиша?

В какой-то момент голос отключается, мышление отключается, все отключается, будто бы организм пытается спасти себя от гибели и экономит энергию. Голова пуста. Нет никаких мыслей, только изнуренное тело, которое продолжает двигаться вперед.

Бегудед мечтал пробежать, хотя бы просто пробежать, но, если получится, он конечно бы поборолся за первое место и шансы были. Он бежал во главе колонны, в самой главе. Он уже утомился, седые волосы пропитались потом, но он всё равно бежал вперед. Рядом, очень тихонечко, следовала скорая; не для него, для все остальных тоже, но на самом деле боялись именно за него.

Тут какой-то парень пошел на обгон. Бегудет только сейчас пришел в себя и понял, что до финиша остаются считаные километры. Он продолжал бежать, хотел было поддать, но понял, что не сможет, попросту не хватит сил. Что ж, хотя бы просто дойти до финиша, хотя бы добежать. Это тоже хорошо, но как же хотелось прийти первым, как бы хотелось, мечта… ну ничего, может быть еще получится.

Бегудед немного расстроился, еще больше расстроились те, кто стоял на финише и смотрел за всем этим по телевизору. Кто-то даже хотел сделать вылазку и похитить того парня, который вырвался вперед.

Бегудед бежал, все в том же темпе, ни быстрее, ни медленно, а вот тот парень, после того как прибавил, сдулся. Медленно, сантиметр за сантиметром, если не за миллиметром, бегудет догонял парнишку. Парнишка действительно пыжился, но рывок отнял у него все силы, и он понимал, что его догоняют. До финиша оставалось совсем немного, у парнишки были шансы, но твердая уверенная походка бегудеда сначала сравнялась, потом опередила на один сантиметр, потом на два и этого хватило, чтобы прийти первым.

Люди ликовали. Все кричали, открывали шампанское и его пенные струи летели в небеса, летели конфетти, дудели разные дудки, а бегудед стоял без сил, довольный, но безумно счастливый. Ведь он сделал то, к чему шел последние годы.

Ему вручили награду и дали микрофон, он понял, что от него ждут речи и начал:

- Говорить я не умею. Спасибо, что поддержали, ваша поддержка мне была очень важна, - толпа загудела, - желаю вам всем, чтобы у вас была ваша мечта, чтобы вы горели, как сказать, ну чтобы страсть была, и чтобы делали то, что вас так вот зажигает там или двигает. Вот. Спасибо.

Дима Исков, нет я не забыл про него, стоял в толпе. Ему было интересно посмотреть на этого сверхъмотивированного деда и узнать, прибежит ли он к финишу или нет. Общее ликование вызывало в Диме сладкое чувство прикосновения к мечте, будто бы он вот так же, как этот самый человек, хотел достичь мечты всеми силами, каждой клеточкой своей души.

Дима стоял и улыбался, он чувствовал, как же это прекрасно, когда внутри разгорается огонь, когда ты видишь цель и ни за что от неё не отступишься, когда в твоей груди буря и она толкает тебя вперед и только вперед сквозь стены, горы, воду и медные трубы. Все нипочем, любая преграда щепки, когда есть страсть, есть мечта, есть то любимое дело, которое не дает покоя, которое не дает спать по ночам. Дима был счастлив вместе со всеми. Он наслаждался этим ощущением, оно было величественно, благородно и прекрасно.

Глава 3.

После того, как Дима прочувствовал на себе общую эйфорию и единение с человеком, который горит своим делом, ему было вдвойне сложно возвращаться в свой обыденный мир. Как было хорошо там, на финише. Есть такая штука, если я не ошибаюсь она называется зеркальные нейроны, они отвечают за то, что мы перенимаем на себя поведение другого человека. Так вот, когда люди смотрели на бегудеда, они не просто глазели, они подсознательно ощущали себя на его месте, будто бы это они стремились к финишу несколько лет, будто бы это они старались, будто бы это ими двигал нескончаемый внутренний огонь, и будто бы это они пришли к финишу первыми.

Дима вернулся на своё рабочее место, огляделся и тяжело вздохнул. Здесь не было вызовов, не было и огня в груди, не было здесь ярких красок, никто за Диму не болел, да всем, на самом то деле, было плевать, чем он занимается, главное приходить на рабочее место и сидеть. Громко разговаривать не стоит, а то можно стать заметным, вообще лучше не разговаривать, пока не спросят, здесь такого не любит.

Необходимость в решении творческих задач отпала сама самбой многие годы назад. Просто делай, повторяй одно и то же изо дня в день. Машинально, как робот, будто бы ты биологическая машина, которая делает одно и то же, одно и то же. Вспоминается Оруэл. Не думай, не желай, не мечтай. Такое ощущение, будто бы это все было сделано специально: ну нельзя, просто невозможно выстроить процесс уничтожения человеческой души так идеально. Если бы двадцать институтов потратили десятки лет жизни своих виднейших профессоров на это, то у них не получилось бы так хорошо, а когда весь офис утопает сам в себе, делать ничего и не нужно.

Дима даже любил свою работу… когда-то давно. Потом любить перестал, потом она начала ему не нравится, потом он начал её ненавидеть, а потом все чувства пропали. Он машинально каждый день просыпался в одно и то же время и шел в одно и то же место, делать одни и те же действия, разговаривать с одними и теми же людьми. Он перестал как-либо относиться к самому процессу.

Но в груди Димы запустился другой механизм, механизм гниения. Ничто не может сохранять свежесть и работоспособность в условиях постоянной стагнации. Застой провоцирует затхлый запах. Застой не сулит ничего хорошего, особенно застой в человеческой душе.

Дима медленно гнил. Кто-то может сказать, что это кризис среднего возраста, да, может быть и так, но я могу сказать, что это постепенно нарастающее недовольство жизнью и собой. Это чувство, которое всегда внутри, от него нельзя убежать или спрятаться. Наверное, это депрессия, я не врач.

Дима чувствовал, как воображаемые веревки оплели его грудь многими рядами от шеи до живота, и начали стягиваться. Это тяжелое тянущее ощущение преследовало его всюду, и чем больше проходило времени, тем сильнее оно становилось. «На что я трачу свою жизнь?» - этот вопрос Дима задавал себе чаще всяких других вопросов и не мог найти ответа. Если раньше у него были какие-то стремления, желания, ему нравилось играть на гитаре, и он думал записаться на секцию по шахматам, то теперь ему ничего не хотелось, он потерял интерес к самому себе, к своему счастливому будущем.

Дима осознавал всю бессмысленность происходящего, он понимал, что никто в зале не слушал ничего, а если кто-то говорил, он не старался быть услышанным и всё равно это серая жвачка продолжалась, люди играли роли, вернее не так, они становились на место и читали по бумажке. Все понимали, все всё прекрасно знали, и никто не хотел ничего изменить, все давали свое молчаливое согласие на то, чтобы их жизнь стекала медленно и бессмысленно в совершенно неопределенном направлении.

Единственным разнообразием для Димы был его начальник. Диме показалось, что он невзлюбил его с самого первого дня, хотя, может он так относился ко всем сотрудникам. Первое время он делал Диме едкие замечания по поводу его мыслей и высказываний:

- У нас не принято рассуждать о устройстве общества, молодой человек, - говорил начальник. Начальника, к слову, звали Герман Андреевич Чернов.

Этот Герман Андреевич был маленьким человечком, который быстро перебирал своими коротенькими ножками. Он много сопел, по всякому поводу, сопение было его сигнализацией, если Герман Андреевич сопит, значит кто-то сделал что-то не так. В подавляющем большинстве случаев, сам Герман Андреевич делал что-то не так и начинал сопеть только для того, чтобы скинуть свою вину на сотрудников.

Первое время он не просто делал замечания, он показывал на какие темы говорить можно, а на какие нельзя. Все его запреты были сформулированы как: «У нас не принято рассуждать…» и дальше любая тема. Герману Андреевичу даже нравились сами темы для разговора, ему не нравилось, что кто-то позволяет себе мыслить.

Все темы уже давно изучены, нераскрытых тайн не осталось, все мнения уже высказаны, поэтому не нужно придумывать велосипед, не нужно рассуждать, бери что дают и все, никакие рассуждения не нужны. Ведь что может на рассуждать обычный человек? Да ничего, ничего он не может, его кругозор слишком узок и замыкается на размерах спичечной коробки, а вот профессора, они да, они знают, они молодцы, поэтому их надо слушать.