Егор Иванов – Пешка (страница 3)

Дом, сад, тишина. Можно целыми днями возиться с электроникой, а вечером сидеть с дедом на крыльце, смотреть, как темнеет небо, и слушать про старую жизнь.

Дед рассказывал странное. Про то, что когда-то в Европе правили какие-то комиссары, что людей заставляли жить в коммуналках и доносить друг на друга. Что были страшные войны и голод. А потом Россия помогла европейцам свергнуть коммунистов, но те не уберегли свободу — теперь там Европейский вал, дикие картели, бандиты правят, а народ нищий.

— А у нас? — спрашивал Митя, вспоминая разбитые дороги и ржавеющую дедову «Ниву».

— А у нас монархия. Царь, — дед сплёвывал сквозь зубы. — Да, чинуши на местах воруют, бояре грызутся, как стервятники. Но Государь порядок держит. И слава богу. Европа — она другая. Чужая. Страшная. А у нас худой, да свой мир. Без потрясений.

Митя кивал. Ему было пятнадцать. Он жил в огромной, неповоротливой махине Империи, где в уездном центре стоял сияющий пассаж с катком на крыше, где по телевизору показывали балы в Зимнем дворце и заседания Имперской думы, где каждый год менялись законы о мигрантах и налогах на непатриотичное предприятие.

Но теперь, сидя на крыльце, Митя всё чаще думал о словах школьного географа. Полмиллиарда человек. Огромный механизм, где каждый — лишь «демографический ресурс». Государство снимало сказки про марсианские рубежи и строило закрытые усадьбы для элиты, но при этом заставляло простых людей радоваться тому, что им просто не отключают газ и не стреляют на улицах, как в Европе.

Его бывшая девушка Ленка и другие ребята рвались туда, в этот сверкающий центр, готовые подписать любую кабалу с госмонополиями, лишь бы стать частью элиты. А Митя смотрел на свои перепачканные в припое пальцы и понимал: он не хочет быть ни винтиком, ни столичным инженером. Ему не нужны были ни балы, ни корпоративные контракты. Если полмиллиарда людей — это взаимозаменяемые микросхемы на одной огромной государственной плате, то он предпочел бы вообще не подключаться к питанию. Ему хватало этого двора, яблони и дедовского гаража.

Вся эта шумная, подавляющая Империя с её законами, гвардией и золотыми орлами казалась ему в Заозёрье лишь далёким фоном — как старое радио на верстаке. Если диктор начинает нести слишком уж пафосную чушь, радио всегда можно выключить. Щёлкнуть тумблером — и останется только тишина, запах мокрых яблок и канифоли.

Он вошёл в дом, пропахший яблоками и табаком. Мать поставила на стол тарелку с кашей, ломоть хлеба, кружку молока. Рядом — смартфон с непрочитанными сообщениями в школьном чате. Кто-то скинул мем про парня на яхте — всем нравится его лицо. В «Граде» кто-то написал: «Опять элита нефтяные вышки поделила, бензин подорожает». Другой ответил: «А ты что, в Европу хочешь? Там вообще ни бензина, ни света». Третий добавил: «У нас хоть газ есть и царь». Тимур скинул новый ролик главным ремонтником империи, Станиславским: тот опять рожи корчит.

Митя пролистнул дальше. Ему было всё равно.

— Не прогуливай сегодня, — сказала мать, не глядя.

— А смысл? — Митя сел, взял ложку.

— Смысл в том, что экзамены через год. Ты хоть аттестат получи.

— Зачем? Мать не ответила. Она всегда замолкала, когда не знала, что сказать. Дед в таких случаях говорил: «Затем, чтобы было». Митя считал это глупым ответом.

За окном моросил дождь. Где-то далеко, за лесом, на старой трассе было пусто. Ни машин, ни людей. Обычный осенний день в Заозёрье. Митя доел кашу, допил молоко, вытер губы рукавом. Потом взял телефон, открыл карту, посмотрел на Петербург — семьсот километров, девять часов на машине, если по платной. И зачем им всем туда? Он не знал, зачем смотрел. Просто так.

Он ещё не знал, что этот день — последний день его обычной жизни. А завтра всё начнётся

* В. А. И. Ф.А.И. — Волновой Адаптер Инфосети Фазированный Антенный Излучатель

*Волостной урядник (Пролог) — нижний чин земской полиции, выполняющий функции местного надзирателя в сельской местности. В крупных городах, таких как Петербург или Москва, за порядок на районах отвечают околоточные.

*Молния — обиходное название короткого цифрового текстового сообщения на мобильный телефон. В доцифровую эпоху так называлась правительственная или сверхсрочная телеграмма.

Глава 1. Демографический ресурс

Митя вышел за калитку, поправил рюкзак. Дождь почти кончился, только мелкая морось висела в воздухе, оседая на лице холодной паутиной. Дед уже уехал на своей старой, пропахшей бензином «Ниве» — с утра поехал в город за цементом, потому что государственные стройматериалы вечно задерживали на сортировочных узлах. Мать осталась дома: она работала в местном фельдшерском пункте, через дорогу от школы. Её смена начиналась только после обеда, так что сейчас она возилась на кухне, грея на умной индукционной плите вчерашний борщ.

— Не забудь зонт! — крикнула она из приоткрытого пластикового окна, которое нелепо смотрелось на фоне деревянного фасада.

— Не возьму, всё равно не идёт, — отозвался Митя.

— Тогда не жалуйся, что простудишься. Лекарства нынче дорогие!

Митя махнул рукой и пошёл. Он любил это время — когда только рассвело, но солнце ещё не показалось из-за зубчатой кромки леса, и весь мир казался размытым, серо-зелёным, как старый фотоснимок. Любил тишину, изредка прерываемую хриплыми петухами и гулом высоковольтных проводов, тянущихся к столице. Деревня просыпалась медленно, нехотя, словно старый механизм.

Он прошёл мимо гаража. Там, под навесом из рифлёного поликарбоната, стоял его самокат «Вихрь» — всё ещё разобранный, с выпотрошенным нутром. Мите нравился минимализм его матовой алюминиевой рамы, но сейчас из рулевой стойки торчали провода. Новая плата, которую он заказал с имперского электрорынка, пришла с браком: один контакт был грубо замкнут, второй не подавал напряжения. Типичная заводская штамповка. Теперь он ждал замену — если повезёт, посылку скинут в пункт выдачи к выходным. А пока — только пешком.

Заозёрье было типичным селом в Калязинском уезде Тверской губернии. В Империи административное деление было строгим и архаичным, словно из позапрошлого века: губернии делились на уезды, уезды — на волости, а волости — на сельские общества. Главой уезда назначался из Петербурга исправник, сидевший в кабинете с портретом государя и десятком сетевых узлов закрытой связи. Реальная же власть на местах часто принадлежала крупным синдикатам, вытеснившим старых помещиков. В Заозёрье лучшие лесные угодья давно выкупила казённая монополия: вековые массивы за рекой теперь валили и вывозили тяжелые автоматизированные лесозаготовители, а людям оставались лишь жидкие рощицы у деревни да их типовые участки.

Года два назад из-за этой монополии случился крупный скандал. Синдикат постановил, что частный скот бродит по лесам, вытаптывает их питомники ценных пород и нарушает имперские карантинные нормы. По дворам пошли урядники с ветеринарами, принудительно изымая у сельчан коров, свиней и коз. Деревня тогда гудела. Мужики собирались у магазина, сжимали кулаки, писали прошения уездному исправнику, а Горыныч даже грозился выкатить из сарая свой пулемёт.

Но всё закончилось ничем. Синдикат действовал безжалостно, но строго по закону: за каждую голову скота людям заплатили сполна, до последней копейки, выдав на руки суммы даже выше рыночных. Вроде бы никого не ограбили — деньги перевели исправно, жаловаться в суд бессмысленно. Но дворы разом опустели и затихли. А парное молоко и мясо теперь приходилось покупать всё в том же сетевом «Империя Пассаж», в стандартных упаковках с двуглавым орлом на этикетке. Люди поскрипели зубами, сглотнули эту золотую пилюлю и смирились.

Ближайший город — Калязин, уездный центр, — находился в сорока километрах. Туда ездили за покупками, к профильным врачам, оформлять цифровые подорожные грамоты. был маленьким, эклектичным: кривые улицы с деревянными домами, вечно разбитые из-за тяжелых грузовиков дороги, а на въезде — ослепительно белая церковь с новенькими композитными куполами, покрытыми нитридом титана. Её восстановили к юбилею Империи по госпрограмме, и по ночам она подсвечивалась мощными прожекторами.

В Империи последние годы было неспокойно. По телевизору каждое утро крутили тревожные сводки о мигрантах: их наплыв приграничных территорий, превратившихся в нищие, истощенные войной земли, вызывал напряжение. В крупных городах, вроде Петербурга и Москвы, уже ввели жесткие цифровые кордоны — чужаков в столицы пускали неохотно, строго ограничивая квоты. Из-за этих кордонов беженцы плотным кольцом оседали на подступах к мегаполисам, скапливаясь в уездных центрах вдоль главных трасс. В самом Заозёрье чужаков почти не было: так, пара семей из Европы, бежавших от тамошней разрухи, тихо осела в соседней деревне, да строительные бригады иногда мелькали на магистрали. А вот чем ближе к Петербургу, тем сильнее менялась картина. Митя слышал от деда, что в том же Вышнем Волочке огромные рынки давно и крепко держала афганская диаспора. Дед иногда ворчал, глядя новости: «Они такие же люди, как мы, только беды у них больше». Мать по привычке молчала, а Митя не задумывался — геополитика казалась ему чем-то виртуальным, вроде компьютерной игры.

Вот и сегодня, вывернув на центральную улицу, он не думал ни о политике, ни о европейских беженцах. Он прокручивал в голове схему контроллера. Может, не ждать новую плату, а выпаять конденсатор из старого радиоприемника? Самокат был нужен к выходным — Митя хотел съездить на дальнее озеро, пока не ударили морозы.