Егор Громов – Под лучами Мираса (страница 5)
Следующий раз он открыл их от капающего на него дождя; и первое, что заметил, так это снятые с ног кроссовки. Ухо горело. Вокруг всё приведено в движение: десятки молодых ребят, как и он, но по виду уже несколько лет работающих на угольных шахтах, носились и собирали дождевую воду: кто в руки, кто в подобие бутылок, кто прямо в рот, а кто, сняв одежду сразу растирал её на грязном теле. В ушах ещё немного шумело, – «Как-будто меня ударили чем-то тяжёлым» , – он смотрел на всё вокруг сквозь некую дремоту… Непонятное чувство… «Кто-там?!». Он обернулся на ощущение, – сердце забилось ещё сильнее, – в сторону смотрящего на него. Парень его возраста, упиревшись плечом в камень, в паре метров от него, лежал и смотрел в его глаза своими гнилыми зубами; улыбался, иногда сплёвывал…
– Ну чего смотришь, новенький? – скривился в глупой улыбке он и также неожиданно исчез, словно растворился в тумане, толпе людей. Словно это было иллюзией, – «Или я опять вырубился?»
Еле поднявшись, весь вымокший, Тоджо, решив не оставаться под самым ливнем направился искать более сухое и менее людное место. Он шёл мокрыми, острыми камням, в поисках чего-то укромного, безопасного… Ступни набивало камнем, ноги воспалялись! Голова трещала, на щеке и ухе был виден мощный, сплошной синяк от удара чем-то тяжёлым; в глазах всё ещё немного плыло, отчего он часто оступался, старался за что-то удержаться, но не находя опоры только терял баланс, – он был в состоянии дезориентации. Наконец, найдя место в небольшом проёме, – а скорее просто в него забредши, – он уткнулся головою в тёплый камень, закрыл глаза и уснул.
Глава 4
Проснулся Тоджо, когда дождь уже закончился и его следов почти не осталось: камни под ногами совсем сухие, а раннее присутствие дождя, выдавала лишь мимолётная свежесть ещё немного влажного воздуха, – минута, – и он сменится на привычный, плотный и сухой воздух. Все вокруг уже были приведены в движение, – подростки возрастом в шестнадцать-восемьнадцать лет, – но с лицами озадаченных взрослых: грустные глаза, вымоченные в грязи руки, порезы, которые уже немного гноились, одежда что тряпьё и полное отсутствие надежды в эмоциях… опущенные глаза. Но как не парадоксально, несмотря на изношенный и истощённый вид, достаточно многие передвигались уверенно и шустро, временами надламывая и выпивая небольшие капсулы с голубоватой жидкостью, видимо и придающей им силы, – «Иначе зачем их пить?» – делали они это осторожно, быстро и до последней капли. Что они пили было до конца неизвестно, но с уверенностью можно было сказать, что это некий допинг, который поддерживал их способности активно передвигаться и работать. Если спросить любого принимающего его, он бы сказал, что тот даёт заряд энергии и настроения, которых так не хватает внутри. Также принимающий может пожаловаться, что со временем, переставая принимать эту жидкость, уже не можешь чувствовать себя бодро без неё, более того, желание получить её, её значимость для организма намного больше и побеждает чувство голода и жажды. «Поэтому, это отличное средство, чтобы подавлять дух бунтарства, заставляя работать за капсулу, без которой они уже не могут», – как-то было услышано ночью в диалоге двух охранников наверху.
Конечно, её никто не принуждает принимать, – их просто спускают вниз тем, к кому нет замечаний, – а поскольку без неё, на корке сухого хлеба и стакане воды, уже через пару месяцев работать становится почти невозможно: кости ломит, суставы скрипят, – желающие быть покладистым появляются сами. Что касается охраны, им совсем нету дела до происходящего внизу. Иногда, интерес появляется лишь тогда, когда начинается очередная драка за корку хлеба, за которой они с удовольствием наблюдают и делают ставки. Изредка, когда им совсем скучно, стоя на балконе, они скидывают корки вниз и смотрят как «птицы» снизу, толпами налетают, а затем склёвывают пыльные куски. Вниз они почти никогда не спускаются, только в случае крайней необходимости (если кто-то перестал работать). Так они постоянно наблюдают за происходящим с балконов, расположенных под ободком кратера.
В этом ужасающем и захватывающем воображение (скорее от своей нереальности) месте и проснулся Тоджо. Ощущения создались очень странные, он не мог понять: толи он спал, толи последние дни был в обмороке, зрение уже не было заблюрено, но тяжесть в голове никуда не ушла, в добавок, спавши на земле, а затем попав под дождь, вся грязь размылась на нём и застыла уродливым и раздражающим кожу рисунком; но чувство дискомфорта он от этого не испытывал, состояние стресса было настолько велико, что его нервная система не давала ему и секунды, чтобы отвлечься на что-то маловажное для неё.
Встав и осмотревшись, Тоджо понял, что его внешний вид и состояние не так уж и плохи и жаловаться на них не стоит, – вокруг он видел десятки обессиленных, высушенных и угнетённых ребят его возраста: они еле волочили себя по поверхности: в разодранной и выгрязненной одежде, – местами почти без; у половины руки повисши от бессилия, но ноги из необходимости идут вперёд; они тяжело дышат, можно заметить вздымающиеся под рваной майкой грязные рёбра и светлые, почти светящиеся голубые зрачки с мраморной точкой по середине – словно чёрные дыры – говорили, что цвет приобретается через месяцы употребления местного допинга (таких была половина: живых и одновременно мертвых). Pазница между реальностью и физическими возможностями предстала перед ним в полной мере. Тоджо ужаснулся, но одновременно почувствовал себя лучше.
Протяжный гудок. Он вышел громким пароходным сигналом сверху и протянутым гулом ушёл куда-то глубоко вниз по шахтам и неспешно вернулся обратно множественным эхом, которое вибрацией прошлось по телу. В ту же секунду, – словно кто-то щёлкнул пальцем рядом с ухом, – Тоджо унесло вместе с толпой. Он невольно, – или волею судьбы? – попал в поток густой массы, текущей в сторону отдалённых звуков эха. Он не понимал нужно ли ему с потоком, но интуиция подсказала, что нельзя оставаться на месте; безразлично уходящая в глубь толпа ударами своих плечей заталкивала его во тьму и сопротивляться было бы опасно. Его уносило всё глубже и глубже по тёмным расходящимся тоннелям. Песчаные стены отливались красным от свечения диодных ламп. Тоннели просторные, хотя в них и темновато, что определённо сужает пространство. Свет установлен вдоль стен, сверху, временами прерываясь большими пятнами темноты, и единственное что очерчивает пространство так это пугающий цвет глаз, сияющих газовым, мёртвым, светом. В воздухе пахло песком, кровью и… Толпа желала жить. А единственный способ жить – это рыть тоннели и вытаскивать минералы и кристаллы красного и белого цвета, по структуре словно хрусталь: белые, что с виду земной горный хрусталь, они, после нехитрой обработки используются для выработки энергии, как топливо, помещая их в машины, в конструкцию рядом с двигателем, энергия которых и приводит механизм в движение; вторые, красные, тепловые кристаллы, поэтому в тоннелях достаточно тепло, несмотря на то, что они уходят глубоко под землю. Красные также используют, закидывая их в камины, их настоящий жар активируется в тот момент, когда их придают огню или, когда начинают сильно растирать между друг-другом, – трение приводит их в режим выброски скопленного тепла.
Тоджо не заметил, как в руках у него оказалась кирка, кто-то своим безмолвным взглядом совершенно машинально дал её ему, он также машинально взял. Ему показалось, что все вокруг молчат, он чувствовал себя странно, словно среди неживых, тому наверняка сыграла незнакомая обстановка, дикий стресс и адреналин в крови, когда на самом деле среди мёртвых глаз и были те, которые выглядели достаточно крепко, были сравнительно аккуратны и опрятны, но их глаза были скрыты в темноте. Чисто интуитивно Тоджо присоединился к работе, поняв, что никакого распределительного центра там нет и все объединены одной задачей. Всё происходило на базе инстинктов. Только откуда вот в инстинктах было про взять кирку и копать? Наверное, так и работает инстинкт самосохранения. В любом случае: если работают все, то тебе уж точно не позволят отдыхать, – подумал он.
Он присоединился к группе, которая кирками выковыривала уже видимые кристаллы и скидывала их в подобие телеги; никто и ничего ему не сказал, он просто пристроился к общему ритму, – а ещё он боялся, как никогда. Так прошло 2-ва, а то и 8-мь часов. Без света снаружи сложно уследить за ходом времени, работают только биологические часы, которые он ещё не научился слышать. Потом гудок – и все разом побросали кирки; Тоджо устремился с потоком обратно. Гудок был также и сигналом приёма пищи. Все ели там же наверху, где его и выбросили, под единственной дыркой, которая открывает доступ к свету Мираса, к свету, палящему и обжигающему, поэтому все старались устроится по каёмке, вокруг кратера, куда не падают учи: подальше от центра, ближе к стенам, порода которых долго впитывает в себя жар и легко его расходует, и в раннее утреннее, и позднее время, освежает кожу. Поэтому, в отличии от туннелей шахт где красные кристаллы подогревают всё вокруг, но всё же не бьют огнём кожу, а создают лишь духоту, – это было самое комфортное место, – это был, наверное, единственный плюс, если вообще можно искать в такой ситуации плюсы. Но Тоджо не был таким оптимистом.