Егор Чекрыгин – Свиток 5. У истоков империи (страница 21)
Ну и конечно, Великому Вождю Лга’нхи он тоже приходится двоюродным племянником, поскольку тот мой брат. Так что парнишка весьма родовит, и многие достойные люди готовы принять участие в его судьбе и жизни.
Однако я боюсь, что не смогу дать мальчишке все, что действительно ему нужно. Мы, ирокезы, пока еще не живем во Дворцах и больших поселениях, так что где тут мальчишке набраться правильных манер и знаний? Вот потому-то у меня будет к тебе огромная просьба, Царь Царей Мокосай. Не примешь ли ты его в обучение на годик-другой?
А я, в свою очередь, готов взять в ученики любого из твоих близких родичей, которого ты предложишь. И обещаю, что приложу все силы, чтобы обучить его так же хорошо, как и любого из своих молодых ирокезов!
Я высказался и замолчал. А Царь Мокосай и почти все его действительно серьезные советники сразу задумались. Собственно говоря, то, что я таким своеобразным образом предложил обменяться заложниками, было понятно. Так же было понятно, чьи интересы я преследую в первую очередь. Не зря же я ведь упомянул Мордуя.
Но обмен заложниками, это было и своего рода заключение мирного договора, который не так-то просто разрушить. И дело тут не просто в жизни какого-нибудь мальчишки-племянника. Тут дело в том, что нарушив мир, ты вроде как предаешь собственную кровь, собственную родню. А предки такого точно не одобрят и отберут у тебя всю удачу.
А у Иратуга, чего там греха таить, всегда были некие интересы на территориях соседей, и Олидики особенно. Ведь там дофига бесценных ресурсов в виде руды, а все что досталось Иратугу, это в основном овцы и транзитные торговые пути. Оно, конечно, для жизни достаточно, но хочется-то куда большего.
А с другой стороны, не зря же я подчеркнул, что этот самый Никсой является родственником Царя Царей Мордуя, моим и Лга’нхи, и даже Леокая. Это означает, что ты входишь в большой союз родичей, что Мокосаю так необходимо, но также и то, что хрен теперь рыпнешься с попытками залезть оттяпать чужой кусочек. Со всей вытекающей отсюда необходимостью держать в узде собственных «ястребов».
Это дело было серьезное, и его хорошенечко надо было обдумать, так что я, естественно, не стал настаивать на немедленном ответе, а перешел к другой просьбе.
Просьба, хоть формально и обращалась к Царю Царей, была направлена скорее к Драхтовичам — мастерам по окрасе ткани. Короче, я предложил поставлять им пурпурную краску с берегов моря и делить барыш поровну. Презентовав от себя на пробу некоторую толику имеющейся в запасе «сухой туши».
И в этом предложении имелись свои скрытые стороны. Если дело с краской пойдет (а я помнил, что древние финикияне круто поднялись на пурпуре, и еще очень долго этот цвет означал принадлежность к высшей знати, либо, бери выше, был привилегией монархов), то, полагаю, и барыш будет немалый. А значит, нам, ирокезам, будет на что выменивать бронзу. Так что коровки удовлетворят наши телесные потребности, а ракушки — духовные (сфера ремесла ведь относится к шаманской специальности). А насколько я узнавал у знающего про море все Кор’тека, ракушек этих в море было изобилие, так что нам оставалось лишь наладить их добычу и переработку.
Опять же, в чисто внутреннеиратугских делах появление новой краски привязывало к Мокосаю сильный клан Драхтовичей, ну и в некотором роде, добавляло ресурсов царству, ведь новые ярко окрашенные ткани должны были принести немалый барыш. Ну а во внешних, ставило Иратуг в зависимость от поставок сырья через Олидику, делая любые военные конфликты с этим государством крайне невыгодными.
В общем, пищи для ума я им предоставил предостаточно, так что под благовидным предлогом, что хочу проведать Лга’нхи, поспешил выйти из зала. А то неприятно, когда почти все гости шушукаются между собой, обсуждая тебя и твои слова.
Лга’нхи я, как обычно, нашел за оградой Дворца. Там был такой удобный пустырек, и этот неутомимый отец народа гонял по этому пустырьку молодежь, заставляя совершенствоваться в боевых искусствах и строевой подготовке. Да и сам не упускал возможности показать высший класс, благо, полюбоваться на такое зрелище почти всегда собиралась изрядная толпа.
…Я, признаться, участвовать во всем этом не планировал. Не то чтобы мне было так уж лениво… просто не планировал. Но Лга’нхи глянул на меня этаким оком истинного Вождя Ирокезов, и я, вздохнув, подхватил лежащий на земле щит и влез в общий строй.
Спустя пару часиков все, что я мог, это ползать и жалобно стонать. Мне ведь, блин, уже не восемнадцать лет, и соревноваться с молодняком в выносливости было глупо, да и признаюсь, пиры и дворцовая жизнь быстро подточили запасы моей выносливости и неукротимости. Но и дать слабину в присутствии учеников тоже было невозможно. Так же невозможно, как вызвать приступ жалости у этой дубины стоеросовой, всех меряющего по себе, и предъявляющего абсолютно неадекватные требования к пожилым, почтенным шаманам.
— Ну, как дела? — спросил меня брательник, когда после команды «Разойдись» я фактически рухнул там же, где и стоял. И можно было не сомневаться, что интересует его совсем даже не мое здоровье, а, так сказать, реализация наших планов.
— Я сделал Мокосаю предложение насчет Никсоя, и про краску тоже сказал, — отчитался я в проделанной работе, тем более, что Лга’нхи был прекрасно осведомлен о том, что и когда я собираюсь предлагать Мокосаю. — Они сейчас про это думают, но вряд ли станут отказывать. Чужую землю еще может захватишь, может нет — а тут выгода прямо в руки плывет.
— Да, — с важным видом подтвердил этот балбес. — Мы теперь Мокосаю близкая родня, так что он не станет с нами ссориться. И с Мордуем. А что там с шаманом Бастаем случилось, что его из Дворца на руках вынесли?
— Да я пошаманил чуток, — сдержанно ответил я, тщательно изображая равнодушие и безразличие. — Вот он и расстроился немного.
— Хм… — довольно осклабился Лга’нхи. — И правильно. А то видно было, что он против Мокосая вместе с этим трусом Фулкаром был. Вот теперь узнает…
Только ты того… как вчера говорил, всех собираешься наказывать? Очень большое колдовство должно быть.
М-да. Это, признаться, я вчера сдуру ляпнул. Наказывать всех участников заговора, это уж очень хлопотное занятие… Нет, можно конечно, потратив пару-тройку лет, напридумать пакостей и довести всех наших врагов до кондратия. Однако, признаться, я бы предпочел потратить это время на что-то более полезное.
— Я ведь к тому, — продолжал задумчиво вещать Лга’нхи, — что ты ведь сам говорил, что слишком много, оно того, не надо. А то как бы опять, как с Тишкой, не получилось.
Хм… А ведь брательник, не смотрите, что у него башка за два метра над землей болтается, где ее все ветры продувают, дело говорит!
— Да я и сам сомневаюсь, — подхватил я тему. — Только ведь обещал же Мокосаю, теперь назад слово брать, это неправильно. Может, ты с ним поговоришь, объяснишь, как оно чего, в конце-то концов, это же его сестра теперь у меня в женах. А всем объявим, что мол, Мокосай мне велел пощадить остальных заговощиков. Мол, они хоть и дальняя, но ведь тоже ему родня, а значит, ее беречь надо.
— Это ты правильно сказал, — согласился со мной Лга’нхи. — Родню беречь надо!
…А я вот что еще подумал: может, после Иратуга нам еще в Улот сходить? Навестим Царя Царей Леокая, а потом вдоль берега обратно вернемся. Опять же, и Кор’тек собирался в те края караван вести, может с ним и поплывем обратно?
Нет. Что-то сегодня явно в атмосфере неправильное происходит. Лга’нхи два раза подряд умные вещи говорит. Мне ведь, признаться, тоже очень с дедушкой охота было пообщаться!
Ну, как и было ожидаемо, вечером, на пиру, наши предложения были приняты.
Я, собственно говоря, в этом и не сомневался, и даже специально прихватил с собой на пир бедолагу Никсоя.
Практически все время после тренировки мы с ним провели вместе, отсиживаясь на задворках дворца, и я пудрил ему мозги политинформацией, светлыми перспективами на будущее и предупреждал, как не вляпаться в проблемы в настоящем. Парнишка малость мандражировал конечно, но характер у него был живой, мозги работали весьма неплохо, и воспитание в целом было очень правильное. В том плане, что папаша Крайт явно придерживался версии суровой родительской любви, и потому держал сынка в черном теле, готовя к жизненным трудностям. Так что в этом отношении жизнь у Мокосая грозила парнишке лишь излишней разбалованностью. Ведь, зуб даю, Царь Царей будет воспитывать его вместе со своими детьми, и хотя уверен, Мокосай и из них растит настоящих воинов, все-таки прыжок от крестьянской хижины до царского Дворца, это серьезное испытание.
…В пути я нашел время познакомиться с Никсоем поближе и убедился, что мое первоначальное впечатление о нем было правильным. Шустрый, шкодливый и сообразительный. Что, в общем, было вполне характерно для местных подростков. Тут не будешь шустрить — запросто останешься голодным. Шкодливость, в определенной мере, это аналог разумной дерзости и смелости, ну а сообразительность быстро развивается в условиях, о которых даже взрослые дикари пусть и вспоминают спустя годы не без легкой ностальгии, но возвращаться к ним не захотели бы ни под каким предлогом.