Егор Альтегин – Родные пернаты (страница 1)
Егор Альтегин
Родные пернаты
Курицы села Охлупень
В ресторане было тихо и почти безлюдно.
Немногочисленные посетители терялись в огромном пространстве зала, роскошь которого трудно было назвать негромкой, но и кичливой, пожалуй, тоже – золотая середина. Причём «золотая», отчасти, во вполне буквальном смысле.
Метродотель проводил нас к столику у окна, откуда открывался восхитительный вид на сверкающие панорамными фасадами здания совершенно футуристического вида.
– Неплохая столовка, между прочим, – сказал Курвенин. – Новая, пастор пару недель как освятил.
Ну да, столовка. Я бросил взгляд на фирменную салфетку, расшитую золотом – на ней красовался винтажного вида синий штамп «Столовая № 16. Комбинат общественного питания с. Охлупень».
– Пастор и глава города у вас же одно лицо? – уточнил я.
Курвенин поморщился – как благочестивая девушка, услышавшая скабрезный анекдот.
– Михаил Маркович, ну какого города? Охлупень это село, оставьте ваши столичные замашки.
Я мысленно выругался – худшего начала разговора придумать было трудно.
Вроде и готовился, но привыкнуть к их изощрённой семантике – это не два пальца оросить. Высотки здесь называются мега-избы, бетонные заборы – суперштакетник. Чего не сделаешь ради налоговых льгот.
Злые языки говорили, что Охлупень сначала вообще хотели деревней оформить, но даже с селом помучились – деревня-миллионник звучит ещё более сюрреалистично.
Ладно, главное – про местных священных куриц ничего не ляпнуть.
– Извините, оговорился, – сказал я.
– Бывает, – чуть усмехнулся Курвенин. – А настоятель храма Святой Курицы и староста деревни у нас один человек, это вы верно сказали. Курицизм – это же больше, чем религия. Это своего рода ответ общества на цивилизационный тупик, на экзистенциальный кризис человечества. В культуре, в искусстве образ курицы всегда подавался как апофеоз провинциальности, местечковости, если хотите. Помните это шовинистское выражение «курица не птица»? Вот правда, ну где была курица раньше, рядом с гордыми орлами, бесстрашными соколами, печальными журавлями, вызывающими ностальгию? Даже мусорные чайки и засранцы голуби выше в условной иерархии.
Я кивнул, изображая живой интерес. Перед визитом в Охлупень я наскоро ознакомился с философией курицизма, но выискивать зёрна новых смыслов в бесконечной череде несвежих рассуждений о закате цивилизаций оказалось делом скучноватым.
– Но мы, курицисты, не видим в подобных инсинуациях ничего уничижительного. Курица видится нам символом близости к корням, возвращением к истокам, её нарочитая простота на удивление демократична. Курицизм удовлетворяет запрос на эгалитарность, на антигородскую ментальность, в конце концов. Город по сути воплощает ценности индивидуализма, город эгоистичен по своей природе, деревня же бескорыстна, её мораль, её духовность генерируют коллективные ценности, транслируя гуманистические смыслы…
Пока министр культуры села Охлупень Евтихий Курвенин старательно считывал текст суфлёра со своих умных очков, я осмотрел интерьер «столовой № 16».
Курицы были везде.
Картины художников-куристов величиной с футбольные ворота.
Скульптурные композиции.
Лепнина на потолке.
Разве что в меню куриц быть не могло – курицизм запрещал употребление в пищу мяса птицы – по аналогии с исламом и индуизмом. А то, что в тех религиях причины гастрономических запретов были несколько разные, это несущественно. Не так уж важно, по какой причине тебя не едят, из уважения или брезгливости.
Ладно, пора переходить к делу.
– Господин Курвенин, я привёз эскизы, сметы – ну, как договаривались, – я передал папку с документами.
Хотя сроки тендера на строительство памятников и прочих объектов, призванных вывести курицизм к новым вершинам, давно миновали, я рассчитывал на удачу – Охлупень с самого начала показалось мне местом, где подобные бизнес-чудеса вполне реальны.
Курвенин нарочито неохотно открыл папку, небрежно пролистал бумаги. Вопросительно посмотрел на меня.
Очевидно, после рассуждений о глобальных проблемах человечества проза жизни была ему скучновата.
– В центре села я предлагаю возвести монумент курочке Рябе, размах крыльев двадцать восемь метров, – бодро начал я. – Уральский малахит, платина. Ну и далее… мемориал памяти Цыплёнка Табака, бюст цыплёнку Цыпе, музей альтернативной космонавтики «Мир Курий»… Да, ещё памятник Чёрной курице, которая из повести Погорельского.
Курвенин вопросительно дёрнул бровью, и я снова понял, что ошибся, несколько переоценив глубину погружения министра культуры Охлупени в литературные основы курицизма.
– Лучше уж Пушкина, – сказал Курвенин, который без суфлёра умных очков стал и впрямь куда ближе к народу. – Он всё же курочку Рябу написал.
Я похвалил себя, что не успел его перебить со всякими «золотыми петушками», кивнул и передал Курвенину пухлый пакет. Уж там с содержанием было точно всё в порядке.
Тот облегчённо улыбнулся – как человек, наконец-то услышавший долгожданную благую весть.
– Что ж, приятно иметь дело с человеком, разделяющим ценности нашей культуры. Ну, раз с делами покончено, можно и пообедать.
Курвенин придвинул к себе меню, по размерам напоминающее энциклопедию.
Я последовал его примеру, пробежал глазами по ярким страницам с преувеличенно увеличенными фотографиями блюд.
«Картофель по-городскому», «Берлинские грузди». Названия явно настраивали на уютный сельский обед, как бы иронизируя над квазигородской сущностью мира.
– Рекомендую самогон «Гадкий цыплёнок», датский, очень неплохой. Ну и корейскую курицу, – Курвенин усмехнулся и доверительно подмигнул.
Я подумал, что ослышался.
– Э, простите…
– Да ладно вам, Михаил Маркович, – Курвенин явно наслаждался моей растерянностью. – Курицизм – религия современная, передовая, с индивидуальным подходом к каждому. Сами подумайте, какое удовольствие запрещать что-то народу, если отказывать в этом себе?
Он хохотнул, вальяжно откинулся в кресле и барским жестом подозвал официанта в ярко-жёлтой униформе.
Родные пернаты
Дождь флегматично бомбил лужи. Те одобрительно клокотали в ответ – им было приятно. Солнце холодило щёки. К погоде на Ортисе сложно привыкнуть.
Панса ждал меня у памятника Киркорову.
Когда я подошёл, он чуть приподнял левую голову, указывая на бар с красноречивой вывеской «Второй акт пармезанского балета». Сыр на Ортисе любят, но делать не умеют – кругом один импорт.
– Всё плохо, Егор, – сказал Панса, когда мы забрались на барную стойку. – До сих пор все обвинения против тебя были высосаны с потолка, но вот это…
Он положил передо мной свежую, вкусно пахнущую газету.
– Читай. Вчера было заседание Нового Завета по твоему вопросу.
– М-да, – сказал я через пару местных секунд, пробежав глазами по аппетитным строчкам. – И что теперь?
– Традесканция, – Панса грустно сощурил верхний глаз.
– Экстрадиция, – поправил я.
Панса, как и многие ортисяне, обожал земную культуру и со мной общался исключительно на русском. Кстати, не сочтите за рекламу, репетитор русского языка здесь зарабатывает больше, чем на Земле маникюрша. Без шуток.
– Я приложил титановые усилия, Егор. Но у твоих земноводных, похоже, лопнула чаша терпения. Ты им здорово наперчил, если они обвиняют в таком… Короче, ты объявлен «персоной граната» и должен покинуть Ортис в течение сорока одного часа, шестнадцати минут, пятидесяти одной секунды по земному времени.
А вот математики ортисяне крутые. Теорему Ферма доказали одновременно с изобретением бумаги. И думаю, вряд ли это случайное совпадение.
Бармен разлил в пиалы безалкогольное молоко. Хорошо, что на Ортисе длинные сутки, подумал я. Успею магнитиков купить.
Возвращаться не хотелось. Привык я к этому миру. Разумные лужи, вкусные книги, после которых нет похмелья. И к Дульси привязался, секс умопомрачительный. Как говорится, одна голова хорошо, а две…
– Завет поставил вопрос бедром, – прервал мои думы Панса, кривясь правым ртом. – Спорить с ними – что сосать против ветра. Что ты такого претворил в родных пернатых, Егор?
Эх, друже. Я посмотрел на угол стойки, где витиевато матерились рыбки с планеты Сельть. Хмурый бармен доливал им в аквариум берёзовый ликёр. Что натворил? Лучше тебе этого не знать. А ведь и правда, депортируют теперь. И крыть мне нечем. Можно выступить в Сенате-Завете, но если ортисяне что и умеют делать, так это детекторы лжи и водоотталкивающие полотенца.
– Это серьёзно, Егор. Не лайкал котиков, не репостил друзей, не фотал еду, – перечислил Панса основные пункты обвинения из недоеденной газеты. – В Завете в это не верят, конечно, но и ссориться с Землёй чревато боком… Да не молчи уже!
Я вспомнил Дульси. «Я себя чувствую под опытным кроликом», – мурлыкала она. Не, ребята. Эта девушка стоит мессы. И речь даже не о коитуальных экзерсисах.
Детектор? А не попробовать ли мне…
Я выдохнул и решился.
– Панса, это правда. Я не лайкал и не репостил. Никогда. Даже котиков.