Ефимия Летова – Женщина для утех семьи Бэкхейм (страница 11)

При вступлении в Орден ты приносишь бессрочную клятву верности и неразглашения всего того, что будет тобой увидено и услышано от магистров Ордена.

Веди образ жизни праведный и благой, оставь за спиной соблазны стяжательства и лжи, а главные враги твои — блуд и распутство. Адепты Ордена избегают общества женщин, не вступают в интимные связи, не заключают браки и не заводят детей, ибо их цель — благо всего человечества, но не личное благо, кои находятся в непримиримом противоречии. Чистота помыслов и деяний угодна Творцу.

В случае нарушения правил адепта Ордена ты будешь нести наказание, соответствующее по силе и продолжительности твоему прегрешению.

Не употребляй в пищу мяса, молока, яиц и рыбы, ибо не должно причинять боль созданиям Творца. Ограничь употребление вина установленными днями. Не охоться ради забавы.

Заботься о теле, его чистоте и здравии не меньше, чем о чистоте и здравии души и разума своих. Неустанно развивай душу молитвами, разум чтением, тело упражнениями.

Будь готов отдать жизнь во имя Творца, на благо ближнего своего, своей страны, своего мира, ибо дано тебе многое — многое и будет спрошено. Будь готов оберегать то, что находится под твоей защитой, как с книгой, так и мечом в руках, с ясным холодным сердцем, ибо зло в борьбе со злом — злом не является.

Верь в Творца, верь Творцу, говори с Ним, но не жди ответа при жизни. Будь скромен.

Глава 11

— У матери через два дня день рождения, — лениво говорит лорд Лавтур. Небрежным движением прижимает меня к себе, резко переворачивает на живот и нависает сверху. Тянет за волосы, заставляя оторвать подбородок от кровати и запрокинуть голову, трётся подбородком о мой затылок.

Если бы гойда Сантима относилась ко мне с большей симпатией, я бы непременно попросила бы у неё лошадиную дозу снотворного и подсыпала бы её Лавтуру, хотя бы однажды. Силы в нём было немерено, и к утру после ночи с ним я чувствовала себя дохлой пожёванной уткой, которую извозил в пыли резвый спаниель. В отличие от Мизерта Лавтур никогда не делал больно намеренно, но энтузиазма в нём было хоть отбавляй, а кроме как на меня тратить свой пыл ему было, по сути, некуда, хотя сильно подозреваю, что выезжая периодически в Хоррен, он проводил время с толком, вовсю изучая в разных позах разношёрстный контингент столичных борделей, инкогнито, разумеется. Я ждала — и никак не могла дождаться если уж не его службы, так хотя бы женитьбы. Впрочем, судя по виду наречённой леди Мариссы, больше похожей на переваренный чулок, Изначальный будет весьма милостив ко мне, если Лавтур выдержит с ней хотя бы всю брачную ночь до рассвета, и не прибежит скрестись под моей дверью через час-другой.

Может быть, женщины вообще не получают от этого всего удовольствия, никакого и никогда, а мужчины ждут его исключительно из-за несгибаемой уверенности в собственной неотразимости?

Я закрыла глаза, пытаясь изо всех сил абстрагироваться от Лавтура, его острого запаха, его хриплого тяжелого дыхания, голоса, настойчивых бесцеремонных прикосновений и толчков, привычно совершив в уме несколько несложных арифметических действий с двухзначными и трёхзначными числами, а затем начав вспоминать разговор с лордом Виконом.

Орден герехтеров! Если я правильно запомнила название… Судя по всему, пожилой хозяин если и не одобрял жизненный выбор своего внука полностью, то, как минимум, симпатизировал ему и уважал его решение. Что ж, хоть кто-то хоть что-то уважает в этом доме. Интересно, зачем всё же лорд Авертер приехал сюда — кроме деда не похоже, чтобы кто-то ещё его тут ждал. Для дяди и двоюродного брата он не более чем конкурент за главенство. Впрочем, есть ещё мать… Наверное, леди Кариса скучала по единственному сыну, которого не видела целых шесть лет.

Я полностью контролировала своё тело, наученная горьким опытом — не следовало давать Лавтуру понять, как далеко от него и от происходящего между нами бродят мои мысли, как бы ни был он зациклен на себе самом, такие вещи чувствовал хорошо. А вот над мыслями и направлением их движения я была почти не властна, и снова вспомнила свой злосчастный визит в спальню к Авертеру.

Лавтур прикусил мне плечо, и я послушно вскрикнула и сжала пальцами его волосы. Тут же воображение услужливо подкинуло совсем другую картинку — спящий Авертер, и мои же руки, добровольно и самовольно зарывающиеся в его волосы, совершенно иные на ощупь — более густые, волнистые, не такие длинные…

Я не хотела думать о нём, не хотела его представлять, но чем больше сознательно сопротивлялась этому — тем больше думала и представляла.

Если бы Авертер был со мной сейчас, наверное, всё было бы иначе.

Я вспомнила, как захотелось мне поцеловать его — и, так и не открывая глаз, нашла на ощупь губы своего сегодняшнего любовника. Это было не то, но воображение требовало хоть какой-то замены, пусть и неравнозначной, и я сдалась, позволила себе маленькое сумасшествие. Представила, как целую Авертера, а он не отталкивает меня, наоборот — притягивает ближе, жадно впивается в уже искусанные им же губы.

Лавтур моментально ощутил перемену — инициативу ни с ним, ни с другими я никогда не проявляла — и откликнулся со всем жаром. Он совершенно меня не чувствовал, двигался слишком резко, не в том темпе и не в том ритме, но я по-прежнему беззастенчиво представляла сына лорда Соделя, между ног стало горячо и влажно, и я почти не имитировала ускорившееся дыхание.

Чтобы сделать эту безумную иллюзию ещё более полной, мне хотелось назвать его по имени, пришлось закусить губу, чтобы сдержаться, но про себя я проговаривала, смакуя, каждый звук, неосознанно шире раздвинув ноги и подаваясь навстречу мужчине рядом. Не тому.

— Рими, Рими, Рими… — я безошибочно почувствовала, как близка его разрядка, тогда как до моей, может быть, самой первой в жизни, ещё не хватало совсем немного, но не решилась попросить его чуть замедлиться. Я всегда ощущала собственное тело не более чем инструментом, а инструменту было бы глупо требовать от музыканта погладить клавиши или чуть сильнее вдавить педаль. Горячая сперма потекла по внутренней стороне бёдер, а у меня на глаза навернулись невольные слёзы, о причине которых думать не хотелось. Проще было смахнуть их незаметно.

Ну, ты и дура, Римия.

Лорд Лавтур что-то бормотал, размазывая собственное семя по моим ногам — не знаю, почему, но ему это нравилось, а меня так едва ли не тошнило от этих его дурацких замашек. Сильнее, чем обычно, захотелось умыться, смыть с себя его пряный запах, завернуться с головой в одеяло. Ни о чём не думать, никого не видеть.

День рождения леди Асгаи! Через два дня! — внезапно меня чуть ли на месте не подбросило. После смерти лорда Соделя шумные праздники устраивались реже — то ли круг общения новых хозяев замка был куда уже, то ли им просто не хотелось возиться с организацией, но дни рождения всё же отмечались. Меня туда, конечно же, не звали, но дело было не в этом — на такое мероприятие жена лорда Ликора непременно позовёт единственного близкого родственника, своего старшего брата Мизерта, урожденного Лода, однако в результате ряда бедственных для его финансового положения событий, связанных с неуёмным пристрастием к азартным играм, официально вошедшего в род Бекхэймов.

Какой-то старый закон, будь он проклят, будь они все прокляты!

Я с трудом подавила дрожь — не дай Создатель, задремавший было Лавтур интерпретирует мою дрожь по-своему.

Может быть, лорд Мизерт в этот раз не приедет. Может быть, он тяжело заболел, с ним случился несчастный случай, может быть, он вообще умер — в конце концов, люди же иногда умирают по самым разным причинам!

Я не считала себя злым человеком, но у любого, даже у моего почти безграничного терпения есть предел. Однако внутри, я, конечно же, понимала, что окончательное избавление от лорда Мизерта почти так же маловероятно, как случайно отыскать в саду имения Бэкхеймов сундук с девятью сотнями тысяч золотых хорров.

Глава 12

Леди Асгая нравилась мне куда меньше, чем леди Кариса. Примерно одного и того же возраста — около сорока пяти лет — они были совершенно разными, пожалуй, настолько же разными, как и их мужья-братья, неудивительно, что несмотря на многие годы жизни в одном доме между ними не возникло даже подобия дружбы. Вдова лорда Соделя была тихой, мягкой, светловолосой женщиной с округлым лицом и взглядом, всегда опущенным в пол. Ни ревности, ни злорадства в отношении её я никогда не испытывала, пожалуй, только жалость и смутное чувство вины. Сын не показывался дома, муж откровенно говорил, что чувства к ней давно угасли, другие родственники не баловали её вниманием. Последние годы даже принимать пищу она предпочитала у себя, на злополучном четвёртом этаже, и я видела её очень редко, чаще всего — в небольшом закутке возле дома, своеобразной теплице, в которой леди Кариса выращивала дивной красоты орхидеи множества различных сортов. Они цвели даже сейчас, зимой, только в отличие от жаркого лета теплица была заботливо перетянута какой-то серой переливающейся гладкой тканью, вероятно, удерживающей тепло внутри.

Леди Асгая, жена лорда Ликора и мать Лавтура, была её полной противоположностью. Крикливая и шумная, она сразу же безоговорочно привлекала к себе всеобщее внимание, чего, в сущности, и добивалась. Надо полагать, в молодости её яркая красота была необычной и эксцентричной, и сейчас в глубине души леди безумно скучала по тем временам. Худощавая и черноволосая, с острыми чертами лица, леди Асгая отказывалась признавать собственный возраст, одевалась вызывающе и броско, тщательно закрашивала первую седину, до безумия обожала единственного сына и — ненавидела меня. Впрочем, её можно было понять. Может быть, поведение мужа она ещё как-то и оправдывала пресловутой «мужской природой» и желанием продлить молодость, а также насолить старшему брату пусть и после его смерти — последнее она, вероятно, даже одобряла, но пристрастие ко мне ненаглядного Лавтура было для неё как кость в горле.