Ефимия Летова – Женщина для утех семьи Бэкхейм (страница 102)

Горничная в идеально белоснежном накрахмаленном фартуке принесла крошечные чашечки с каким-то фруктовым горячим напитком. Я выпила свою залпом — и закашлялась.

— Доброго дня.

Всё ещё не в силах восстановить дыхание, я обернулась — и увидела стоящую в дверях невысокую пожилую женщину. Она говорила на хорренхайском, с небольшим акцентом, но очень отчётливо.

…магистр Эйгон говорил, что мы невероятно похожи. Что ж, возможно, так и было… стоило только посмотреть на портрет. Но сама я никогда бы не узнала себя в этой строгой, сдержанной леди с белоснежными волосами, убранными в идеально ровный тугой пучок. Принцесса не только по крови, но и по воспитанию, она и в шестьдесят пять лет сохранила стройную фигуру, ровную осанку, ясность ума — судя по внимательному живому взгляду тёмных глаз. Бежевого цвета платье было скорее скромным: никаких украшений, кроме маленькой изумрудной броши.

— Вы прибыли из Хорренхая, — то ли спросила, то ли констатировала Её Высочество Мирия. — Уже давно Хорренхай не проявлял интереса к нашим делам.

— Я представляю орден герехтеров, хотя сам к нему более не отношусь, — сказал Авертер. — Лорд Авертер Бэкхейм.

На её лице ожидаемо не дрогнуло ничего, ни единой жилки или мышцы. Может быть, за сорок лет лорд Викон Бэкхейм просто стёрся из её памяти? Женщина не присела, осталась стоять, и от этого я чувствовала себя всё более неловко. Она просто ждала продолжения, и Авертер продолжил.

Он рассказывал о будущей школе, соединённой с лечебницей, для детей-сирот, общей для двух государств. Сперва её планировали расположить на границе — небольшому куску земли, почти примыкающему к территории Смутной пустоши, что могло бы стать символом мира и сотрудничества двух стран. Однако впоследствии было решено держаться подальше от спорной территории и организовать приют на побережье Азлании, там, где свежий целебный воздух. Отдельная программа — для детишек, нуждавшихся в лечении, отдельная — для магически одарённых малышей, лечение, обучение, реабилитация и интеграция в общество…

— Набираете себе новых адептов? — вопрос был задан самым нейтральным тоном, но я вздрогнула от скрытого подтекста. Авертер склонил голову.

— Я уже не являюсь членом Ордена, и такой цели у меня нет.

— Надо полагать, причина находится здесь же? — пожилая женщина перевела взгляд на меня. — Леди Бэкхейм, верно?

Я неловко кивнула, словно была в чём-то виновата перед ней. В том, что между нами с Авертером не было государственной границы и военных действий, и в итоге мы смогли остаться вместе? В каком-то смысле были. Война — у каждого своя.

— Что ж… ваш проект интересен и перспективен. Это всё? Я обдумаю его и изучу предоставленные документы. Всего доброго.

Всё? Это всё⁈

— Ваше Высочество, подождите! — я сделала шаг к ней, одновременно извлекая конверт из сумочки, висевшей на плече. — Я должна отдать вам…

Леди посмотрела на письмо, не торопясь взять. Бросила взгляд на кольцо с рубином, висящее на цепочке у меня на шее — его я надела, а вот изумрудную подвеску спрятала в ту же сумку. Я уже была уверена, что женщина уйдёт, молча и непреклонно, но принцесса Мирия после некоторого колебания взяла плотный конверт двумя пальцами и держала так, словно он мог укусить.

— Вам передали письмо.

— Кто передал?

— Магистр Эйгон Трикстер, — обречённо ответила я. — Он…

Леди покачала головой. Чуть улыбнулась, одними губами.

— Я помню, кто такой Эйгон Трикстер.

— Пожалуйста, прочтите.

— Оно слегка запоздало.

Я открыла было рот, чтобы сказать что-то ещё, но пожилая леди вдруг грациозно повернулась — и бросила письмо в разожжённый камин.

Всполохи пламени жадно дрогнули.

Я беспомощно следила за траекторией бумажного конверта, летящего в пламя, понимая, что не успею — и несмотря ни на что вряд ли рискнула бы сунуться в огонь голыми руками. Но огонь неожиданно погас, как по волшебству, и письмо — слегка обуглившееся, но целое — осталось лежать на почерневшем дереве.

Принцесса Мирия смотрела на нас слегка утомлённо, но всё так же невозмутимо.

— Простите, но это очень важно для меня, для меня лично, — тихо сказала я. — Не потому, что мне от вас что-то нужно. А потому, что вы должны узнать кое-что…

— Должна? — она чуть-чуть приподняла бровь, но жест был настолько выразительный, что я ещё сильнее сжала руки.

— Вы имеете право знать.

— А если я не хочу?

Что ж…

Некоторые тайны и впрямь должны оставаться похороненными навек. Прошлому лучше остаться прошлым — не это ли я твердила Аверту?

— Вы имеете на это право, — признала я. — Но произошла чудовищная ошибка. Несправедливость. Её уже не исправить, но…

— Так стоит ли ворошить былое, если раны зажили?

Я опустила голову.

Мне нечего было ей возразить, и я не хотела, чтобы собирающийся вмешаться Авертер ей возражал.

Если бы магистр Эйгон приехал сам… А я — ну, что я. Чужой человек. И дочь, которую она давно похоронила в мыслях — действительно мертва…

Внезапно без какого-либо стука распахнулась дверь, и в комнату зашла, точнее, забежала, девушка. Моя ровесница, нет, скорее, младше меня на несколько лет, такая лёгкая и свежая, как порыв морского летнего ветра. Светлые пушистые волосы, подхваченные с двух сторон розовыми ленточками, завивались кудряшками. На щеках — ярко-бирюзовые подтёки и кляксы, простое однотонное платье перепачкано разноцветными красками, в руке зажата кисточка, а хорошенькое, как у куколки, личико преисполнено энтузиазма.

Она проговорила несколько фраз на азланском — я уловила нечто похожее на «бабушка» — и замолчала на мгновение, с изумлением, очень по-детски разглядывая нас. За спиной девчушки служанка в накрахмаленном фартуке не без труда втащила в гостиную довольно большой деревянный мольберт.

— Простите-простите-простите!

Извинения я тоже поняла.

— Я уже освободилась, Венсента, — пожилая женщина с легкостью перешла на ирталийский, видимо, отчего-то считая, что этот язык будет понятен всем присутствующим. Интонации её потеплели. — Мои гости уже уходят, верно?

Мне оставалось только молча кивнуть, но девушка внезапно подошла к Авертеру, запрокинула голову и что-то сказала на своём наречии — я не поняла, что. Аверт бросил какой-то растерянный взгляд на хозяйку, пожал плечами, та что-то ответила… Завязался разговор на троих, доброжелательный и спокойный, но совершенно для меня непонятный. Служанка, пыхтя, поставила рядом мольберт с каким-то морским пейзажем, девушка подпрыгивала от возбуждения и улыбалась, демонстрируя прелестные ямочки на щеках.

У меня закружилась голова от попыток уловить хотя бы несколько знакомых слов — всё-таки месяца для изучения языка было явно недостаточно.

Наконец, Авертер склонил голову в поклоне, девушка засмеялась и протянула ему руку для поцелуя, а он явно заколебался и, наконец, просто осторожно пожал её.

Со мной девушка не попрощалась, даже не взглянула в мою сторону, и мы покинули этот красивый, но отнюдь не гостеприимный дом.

Вышли молча, и только в экипаже я спросила:

— Что она тебе сказала? Эта… Венсента?

Авертер пожал плечами, как мне показалось, несколько смущённо.

— Странная девушка. Я так понял, что она внучка Её высочества. Твоя двоюродная сестра.

— Это я и сама поняла. Но что она хотела от тебя?

Авертер взъерошил свои кудрявые волосы, и я с неожиданной неприязнью подумала, что они даже чем-то походят друг на друга.

— Нарисовать.

— Что⁈ — я так удивилась, что даже забыла о своей новоявленной тревоге.

— Ксьёта Венсента увлекается рисованием, творческая девушка. Она предложила мне нарисовать портрет…

— Зачем?

— Не знаю. Просто ей так захотелось.

— А ты? — глупо сказала я.

— А я воспитывался герехтерами, — хмыкнул Аверт, — уверенными, что зримое воплощение сущности обедняет многослойность восприятия…

— Ты так ей и сказал? — подозрительно осведомилась я. Авертер улыбнулся.

— Нет, не помню, как по-азлански будет «многослойность». Честно говоря, я подумал, что не стоит отказываться сходу. Ксьёта Мирия не откажет любимой внучке… любимой знакомой внучке в её маленьком капризе, и вы всё же сможете поговорить. Она отойдёт, успокоится, переосмыслит…

— Ты согласился, чтобы вот эта… тебя рисовала⁈

— Рими, но ты же сама понимаешь…

Я, конечно же, понимала. Он был прав. Я приехала в другую страну, чтобы познакомиться с родственниками, чтобы изумрудная принцесса, некогда писавшая такие печальные, тёплые и живые письма, а ныне превратившаяся в непоколебимую леди со стальным взглядом, холодней морского песка в ноябре, узнала о том, что возлюбленный её юности помнил о ней все эти годы, хотя и не получал её писем, что дочь осталась жива и прожила свою жизнь, как смогла, что есть я… И мне не стоило сдаваться так просто.