Ефимия Летова – Три седьмицы до костра (страница 26)
- Смотри! - сказал тогда отец, доставал пару спелых садовых груш, кладя их на землю и делая пару шагов в сторону. Спустя десятую часть горсти пара чернильно-чёрных, довольно больших птиц спикировала с какого-то из ближайших деревьев, ухватила лакомство и взмыла в небо.
- Их тут специально прикармливают, - пояснил отец. - Угощение вороки символически уносят в небеса, передавая усопшим и весточку о любви и памяти оставшихся на земле.
Соблюдая установленную традицию, я положила яблоки и груши на землю. Отошла. Стала ждать.
Птицы появились не сразу. Металлически хлопнули крылья, чёрные бусины глаз взглянули на меня - умно, с каким-то вопросом.
- Для родителей Джада Варина, - тихо сказала я. - С любовью от их сына, невестки и внука.
Птицы не улетали. Ждали.
- И если вы можете... передайте, пожалуйста, светлому небу, что я не хотела. Я не хотела!
Птицы посмотрели на меня без особой симпатии. Но фрукты схватили и полетели наконец. Не то что бы в небо - в сторону расположенного рядом парка. Но я все равно помахала им рукой.
...пару яблок я оставила в мешке. Не зная сама, для кого.
***
Почему-то уезжать отсюда не хотелось. Слишком здесь было спокойно, тихо, ощущение времени терялось напрочь, а туман размывал границы пространства. Экипаж я отпустила, так что никто и не торопил. Я пошла по дорожке вглубь. Помимо цветов на могилах, по большей части засохших, то тут то там стояли пустые каменные клумбы. В тёплые месяцы здесь будет действительно цветущий сад.
Иногда я наклонялась к холмикам, читая незнакомые имена, приписки от родных и даты, считая прожитые годы, сама не зная, зачем. Ни одно из этих имён не было мне знакомым и быть не могло, но я упрямо шла в глубину сада. Здесь не было уже никого, изредка пролетающие птицы, чёрные тени, разрывающие молочную пену тумана, не обращали на меня внимания.
Тут, в глубине сада, могилы были ощутимо старее, хотя и не слишком древние, деревянные таблички преимущественно потрескались и прочитать написанное можно было с большим трудом. Я достала оставшиеся яблоки, выбирая, кому бы их оставить.
Тьма внутри вдруг рванулась, заколотилась об рёбра, прося свободы. Вокруг никого, и я позволила эту маленькую вольность. Чёрная бесформенная масса спустя мгновение приняла облик птицы - и полетела вперед, то и дело оглядываясь. Звала за собой. И я пошла.
Две сдвоенные могилы ничем не привлекли бы внимание, если бы не нахально усевшаяся в проход между ними тьма.
- Что ты хочешь? - спросила я. В тишине голос прозвучал тонко и неуместно. Я присела на колени и прочитала табличку, на удивление целую и хорошо сохранившуюся:
"Римма и Алоиз Иститор. Дата смерти 17 день 652 года.
С любовью от преданных детей ваших Гериха и Отавии. Да примет Светлое небо вас в свои милосердные объятия"
Я перечитала еще раз, и еще, отчего-то долго отсчитывала прошедшие годы. Тридцать лет назад. Посмотрела на тьму. Птица оказалась безглазой - жутковатая подделка под реальность.
- Что мне с этим делать?
Иллюзорный ворок, разумеется, не ответил, а спустя пару мгновений и вовсе растворился в воздухе без следа.
Значит, мать Вилора, сестру Инквизитора, звали Отавией.
Что мне даёт это знание?
Уж скорее не даёт, а требует.
...оставшиеся яблоки я оставила там.
***
Вместо того, чтобы прямо из сада усопших пройти в небольшой проулок, где толпились экипажи "на заказ", и отправиться обратно в дом Ризы, я за воротами неожиданно для себя поворачиваю налево и иду вдоль ограды. Впереди виднеются каменные стены и кособокая крыша скромного служительского домика. У крыльца сидит несколько убогих - один безногий в странной конструкции, напоминающей гибрид лавки и садовой тачки, слепая женщина, оборванка с парой маленьких детей на коленях, еще один мужчина с копной нечесаных седых волос. Они - кроме слепой, безучасной ко всему, медленно раскачивающейся взад-вперед - впиваются в меня неожиданно цепкими взглядами.
- Ласса, не будет ли монетки? - хрипло говорит безногий, подаваясь вперед и чуть ли не соскальзывая со своего хитроумного средства передвижения. Дети бродяжки ковыряют грязными пальцами щербатые ступеньки.
Я отрицательно качаю головой, не зная, как добраться до двери. Стыдно сказать, но проходить мимо этих людей, более колоритных и притягивающих к себе взгляды, чем актёры на театральном представлении, было страшно.
Седовласый поймал мой неуверенный взгляд и неожиданно мирно сказал:
- А служителя Лирата сейчас нет. Вышел он. Погуляйте пару горстей, ласса, а там и служитель подойдет. А может, и монетка-другая сыщется...
Я с некоторым облегчением отступаю назад, поворачиваюсь, чтобы уйти - и новый голос больно ударяет между лопаток:
- Эй, темница...
Ухожу, чуть сбавив шаг, делая вид, что это относится не ко мне.
- Постой, темница...
Четверть горсти спустя я не выдержала и оглянулась.
Слепая женщина шла за мной. У нее не было не палки, ни провожатого, но она двигалась довольно уверенно и скоро, периодически касаясь обветренной рукой металлической ограды сада усопших. Остальные убогие так и сидели вдалеке на крыльце, не проявляя никакого видимого интереса ни ко мне, ни к своей товарке.
Черные с проседью волосы обрамляли худое бледное лицо с размытыми розовыми пятнами на лбу и скулах. Чёрная повязка плотно закрывала глаза.
Я остановилась.
- Вы мне?
Женщина сделала еще несколько шагов в мою сторону, и только потом ответила:
- Тебе, тебе. Одна ты такая.
- Вы меня не видите.
- Верно. Но чувствую.
- Что вы чувствуете? - я начинала нервничать. Женщина, возможно, не только слепая, но и с проблемами с головой. А "темница" - мало ли что она подразумевает под этим словом. Может, здесь так всех называют.
- Что вы связаны с этими... - слепая зябко передергивает плечами. - Из другого мира. Я знаю. Еще до того, как потеряла глаза, видела такую. От вас несёт холодом.
Мне действительно стало холодно - не от тьмы, от жуткого ощущения, навеянного ее словами. Захотелось уйти, и не было никакого любопытства или желания выспросить, что да как.
- Видели? - неопределенно сказала я - то ли задала вопрос, то ли повторила сказанное ею слово.
- Да, - нервно отозвалась женщина. - Давно, в детстве. Она жила с нами по соседству, не здесь, далеко отсюда. Деревня у нас глухая была, маленькая, бедная. Она лечила за еду. Люди приходили к ней, она завязывала им глаза, не подсматривали, значит, чтобы. Я была еще маленькая и повязка спала. Я увидела. Она призывала тьму. И эта тьма ее слушалась и лечила. От нее веяло холодом. Но она была хорошим человеком, - неожиданно заключила убогая. - Потом отчим мой перебрал с огненной водой и поджёг дом. Я лишилась глаз.
- Та женщина не смогла вам помочь? - тихо спросила я.
- О, ее пару лет как забили камнями, - буднично сказала незнакомка.
- Служители? - вырвалось у меня.
- Кто? - искренне изумилась женщина. - Нет, конечно. Да и не было у нас там служителей. Соседи. Подумали, что она прокляла их околевшую корову.
- Что вы от меня хотите? - разозлилась я.
- Исцелите меня, - жадно сказала слепая и сорвала с лица повязку. Я увидела бурое плетение сожженой кожи и зажмурилась.
- Не знаю, что вы там почувствовали, - начала я. - Но...
- Ты боишься, - сказала женщина. - Но я ничего не теряю. И ты ничего не теряешь. Я не расскажу о тебе.
- Я не целитель, - резко оборвала ее я. - Простите...
- Я слепая и бедная, - прошептала женщина и сделала несколько шагов. - Но я знаю многое и многих. Ты же не просто так пошла к служителю, темница? Что тебе было нужно?
Я молчу. Мысли мечутся в голове.
Не подослана ли кем-нибудь эта странная женщина? Абсурдная идея, но в это верится легче, чем в "холодом несет".
- Я никому про тебя не скажу, даже если ты откажешься, - настойчиво шепчет слепая и делает еще шаг ко мне. Теперь она стоит на расстоянии вытянутой руки.
- Я не целитель. Я не умею лечить!
- Целители, ха! Их искры обычно слабы. Все, в ком искра сильна, надежно спрятаны за стенами королевского замка, в темницах или дворце, в зависимости от степени их согласия отдавать свою силу на благо короне. Нет, наши целители не помогут мне. А ты... ты можешь всё исправить. Моя слепота - чудовищная ошибка судьбы. Тебе не нужно знать ничего, кроме того, что ты исправляешь несправедливость.
- Я не умею, - жалко говорю я, не знаю, как уйти, а где-то в душе - жалея убогую. Вдруг женщина хватает меня за запястья, резко и крепко - не вырваться.