Ефимия Летова – Три седьмицы до костра (страница 28)
***
- Я еще нужна тебе сегодня? - как можно небрежнее спросила я Ризу следующим днем, когда она вернулась и пригласила выпить чаю, пока Рен еще спит.
- Да в общем-то нет, а у тебя были какие-то планы? - в голосе Саниной подруги появилось любопытство. Совершенно ненужное мне любопытство.
- Планировала сходить в городскую оранжерею, - беспечно и при этом не слишком заинтересованно, вот так будет правильно.
- Туда бы в зленник идти или в пестрень, - задумчиво сообщает Риза. - Но сходи, конечно...
- И у меня к тебе просьба, - я опускаю глаза в пол. - Очень неловко, но...
- Да?
- Я понимаю, что в деревне это все будет невозможно, но... не могла бы ты меня причесать, как вчера? И, может быть, немного подкрасить... - румянец на моих щеках почти настоящий, вот только причина отнюдь не в смущении, а в беспокойстве. Я должна хоть как-то подстраховаться, стать хоть немного менее похожей на себя обычную.
- Конечно, - Риза смеется. - Понравилось? Да я тебя так принаряжу, мать родная не узнает. Только не ввязывайся ни во что, а то Асания меня убьет. Впрочем, ты выглядишь на редкость здравомыслящей девушкой, отчего-то хочется верить, что ты не побежишь на свидение с малознакомым сладкоголосым юношей.
... и, наверное, зря. Потому что во что-то я все-таки уже ввязалась, хотя и не с тем смыслом, который имела в виду Риза, и даже на свидание собралась, хотя, по утверждению ласа Лирота, мой сегодняшний ухажер уже стоит одной ногой в могиле.
Риза развлекалась со мной, как с куклой - или младшей сестрой, которой, насколько я знала, у нее не было. Укладывала волосы, подкрашивала ресницы, щеки и губы и даже одолжила одно из своих платьев. Все это заняло невероятно много времени по внутренним ощущениям, и когда я наконец вырвалась из плена ее заботы, то была уверена, что ни к какому старому архивисту..? Архивариусу? Заведующему архивом ласу Ригелю не попаду. Он будет видеть десятый сон.
Я смотрела в зеркало не менее трети горсти. Риза права, меня не узнать. Не то что бы я любовалась собственным умело подкрашенным лицом, хотя, надо признать, оно мне нравилось. Просто в таком собственном отражении мне виделась собственная другая жизнь, безработная жизнь обеспеченной, красивой и любимой женщины. Безопасная, спокойная, счастливая. Недостижимая.
"Зато у тебя есть черные крылья" - шепнула мне тьма.
"На них не полетаешь"
"Кто знает"
***
Вертлявый тощий кучер долго таращился на бумажку с адресом старого служителя.
- А вам точно надо туда, ласса? Далековато будет. Давайте с утречка, а, ласса?
- Мне сейчас надо, - беспомощно говорю я. Утро у меня занято, а идти пешком, судя по всему, слишком долго.
- Не поеду я, - уперся кучер. - Можете вон, у других спросить. Но, думаю, сейчас мало кто согласится. Ужин ведь скоро, ласса, дело святое. Разве что за двойную плату, тогда пожалуйста.
Двойная плата мне не подходит. Я уже собираюсь уходить, но что-то толкает меня в грудь. Рука моя поднимается, словно сама, и я легонько стукаю мужчину в грудь. Удивление на его лице сменяется странным неподвижным, сонным выражением. Тьма выползает, охватывает его за тонкую шею черной еле различимой удавкой.
- Сейчас, так сейчас, ласса. Через пару мгновений будем готовы, садитесь, - проговаривает возница, медленно, через силу, будто и сам не понимает, почему до этого отказался.
Я дожидаюсь, пока он отойдёт, и, теперь уже сама себя, со всей силы ударяю по щеке, резко, хлестко.
"Если ты будешь действовать без моего согласия, я пойду и сама сдамся Иститору или буду сжигать в костре по пальцу. Я не собираюсь никого ни к чему принуждать силой, понятно?! И ты меня принуждать не смей. Я решаю, что буду делать, только я!"
Тьма, разумеется, молчит. Как и нет ее.
- Едем? - полуутвердительно говорит кучер.
Мне стыдно, но в экипаж я сажусь. В конце концов, это его работа, а я за нее плачу.
***
Дом бывшего заведующего архивом служителей ласа Ригеля был довольно внушительным на вид - двухэтажная белокаменная махина. И - колокол на двери, мигом напомнивший мне о Вилоре, установившем подобный же агрегат. Я погладила прохладный металлический бок, прежде чем дёрнуть тонкий, привязанный к язычку канат.
Спустя полгорсти, не меньше, когда я уже раздумывала, не начать ли звонить повторно, дверь неожиданно распахнулась, и я увидела пожилого господина, с длинными седыми волосами, породистым, надменным лицом и невероятно ровной прямой спиной. Что ж, лас Лират мог не волноваться - у его знакомого явно всё в порядке, вот только вряд ли он захочет со мной общаться...
- Лас Ригель? - пробормотала я, судорожно пытаясь отыскать в кармане лист с рекомендацией.
Мужчина обвел меня холодным оценивающим взглядом и торжественно проговорил:
- А вы договаривались о встрече?
- Нет, но... - я торопливо протянула нашедшийся, к моему стыду довольно помятый лист. - Вот. Это письмо от служителя Лирата, там речь обо мне и причине, по которой мне необходимо обратиться к вам...
Мужчина взял бумагу двумя пальцами, как дохлую мышь, но не раскрыл.
- Пройдемте в дом. Я уточню у хозяина, согласится ли он принять вас.
... если таков слуга, каким же должен быть хозяин? Впрочем, то, что хозяин жив и в состоянии принимать гостей - уже удача.
Прихожая холодная и какая-то неживая, необитаемая. Очень пусто. Стены холодные, похожи на мраморные, никаких картин или зеркал, как в домах Ризы и Иститора. Пара диванов, вешалка для одежды, темный палас с коротким ворсом без рисунка. Проходит еще горсть тревожного ожидания, я мну в руках платье Ризы, непривычно острая на ощупь ткань впивается в кожу.
- Проходите, ласса. Хозяин вас примет.
Я поднималась на второй этаж, слегка придерживаясь перил - высота всегда меня пугала. Наверху сердце печально сжалось - пахло травами, затхлым запахом старости и болезнями.
Знакомый, тяжёлый запах. Седовласый важно приоткрыл одну из дверей, пропуская меня вперед, и запах усилился.
***
Мужчина, лысый, безусый и безбородый, полулежал в огромной кровати. Пара свечей, горевших на столике возле кровати, незначительно освещала эту тёмную комнату с глухо задернутыми портьерами. Одеяло было подоткнуто почти под самый подбородок, на нем, почти такие же белые, лежали худые, не в меру морщинистые руки с зажатым в них моим листом - похоже, лас так и не разворачивал его, и, соответственно, не читал. Что было неудивительно: длинные аристократичные пальцы старика тряслись постоянной мелкой дрожью, словно под ними была не ровная поверхность, а круп бегущей мерной рысью лошади. На голом и почти гладком лбу выступали капельки пота.
- Доброй ночи, дитя. Или еще вечер? - голос у него был странный: сильный и слабый одновременно, хриплый и в то же время звучный.
- Вечер, лас. Только-только сгущаются сумерки.
- Кто вы и откуда? Меня так редко кто-то навещает, кроме, разве что, некоторых братьев по служению.
Я хотела ответить, представить свою выдуманную легенду, сослаться на Лирота, но неожиданно для себя самой вдруг горячо сказала:
- Лас, отчего же служителям неба запрещено иметь семьи, жену, детей? Это ужасно несправедливо! Сейчас вы были бы не один, не встречали бы старость в одиночестве, вокруг вас были бы дети и внуки, которые заботились бы о вас. Почему такой жестокий обычай? Неужели близкие отвлекали бы от служения?
- О, дитя, все просто, - смех старика напоминал булькающее карканье ворока. - Браки и семьи запретил король, точнее, еще прадед нынешнего короля. Я видел точнейшую копию его указа в архиве.
- Зачем?! - мне захотелось опуститься на краешек неуместно огромной постели, но это показалось неприличным - нарушением личного пространства пожилого человека, и я просто сделала полшага вперед, упираясь коленом в край кровати.
- В то время, почти пятнадцать седьмиц назад, - голос старика чуть окреп, и он даже сделал попытку приподняться и принять более вертикальное положение. - У служителей неба была реальная власть, не то что сейчас. Времена были сложные, люди искали поддержку и находили ее.
- Почему сложные? - я придвинула вторую ногу к кровати.
- Так как раз война же прошла, та, которая называется Последняя война, - охотно заговорил служитель. - После войны многое пришло в упадок, в некоторых областях страны наступил голод, королю было сложно справляться с последствиями. Служители, каждый на своем месте, поддерживали, одобряли, наставляли, кое-кто и лечил, кое-кто из обеспеченных родов делился кое-какими запасами...
- Всего пятнадцать седьмиц назад запрета на семьи не существовало? - не поверила я, вспомнив о том, как говорил об этом Вилор - словно о непреложном законе бытия.
- О да. Но после его введения поменялось очень многое и довольно резко.
- Так в чем же суть?
- Во власти, моя дорогая, во власти. Чувство власти движет людьми - и страх.
- Не любовь? - я сама смутилась своего вопроса.
- Что есть любовь, как не ощущение власти над любящим и желание обрести ее над любимым? Все дело в этом, я полагаю. Служители неба ставили на свои места собственных сыновей, которым уже не нужно было работать над поддержкой народа, они получали ее по наследству - поддержку, доверие и власть. Силу. Впрочем, сейчас все может измениться.
Я насторожилась.
- Что вы имеете в виду?
- Нынешний Старший Служитель, лас Иститор, крайне импонирует королю. Эта его политика борьбы с тьмой не находит такого уж всеобъемлющего отклика в народе, хотя толпа всегда любит зрелища. И под знаменем скорой победы над демонами так просто избавляться от нежеланных лиц. Очень удобно и то, и другое - нет угрозы и есть взаимная выгода. Впрочем, не исключаю, что король действительно испытывает страх перед выходцами из Серебряного царства, страх, умело поддерживаемый и культивируемый. Власть и страх, дитя мое, правят миром. Так или иначе, всем известно, кого хотел бы поставить своим преемником Инквизитор.