Ефим Курганов – Кагуляры (страница 32)

Кровавые деяния кагуляров ещё очень даже живы в памяти французов. Годы немецкого присутствия не заслонили этого воспоминания, но, возможно, исказили его. Многие французы имели возможность воочию познакомиться с фашизмом германским, начали сравнивать нацистов с кагулярами и пришли к мнению, что французские фашисты все точно такие же. Это мнение глубоко ошибочно! И потому я обращаюсь к моим возможным читателям и прошу их исполнить последнюю волю приговорённого к смерти – не валите с больной головы на здоровую. Не смешивайте меня и других сторонников галльского фашизма с кагулярами и с фашистами германскими! Это несправедливо!

Брутальный германский фашизм ныне безжалостно раздавлен. Французский пока жив, и я призываю всех не поддаваться всеобщей антифашистской истерии и не топтать его нежные ростки. Да, галльский фашизм не брутальный, а тонкий, изящный и даже нервный, но нервный в лучшем смысле этого слова.

Однако особых надежд, что меня послушают, я не питаю. Если уж Гитлер, как показывает трагический опыт нашего времени, оказался всего лишь мечтателем, то у нас во Франции фашизм тем более не добьётся успеха.

Евреи вопреки всем расчётам оказались просто неистребимы. Казалось, было уничтожено неисчислимое множество представителей этого племени, чему мое сердце так радовалось, но окончательного решения еврейского вопроса не произошло, хотя оно было обещано!

Фюрер же оказался даже не мечтателем, а просто самоуверенным хвастуном. Да, это так, увы. Он, обладая всей полнотой власти, так и не смог решить еврейского вопроса, а ведь было сказано столько громких слов и даже объявлено, что в отдельных странах Европы этот вопрос вот-вот решится. Мы, французские фашисты, поверили – мы рассчитывали в этом деле на немцев, и только это обстоятельство заставляло нас терпимо относиться к присутствию немецких оккупационных властей на французской земле – но, как оказалось, наши надежды были совершенно напрасны.

Проклятье! Мы проиграли. Совсем скоро воспрянет гнилая еврейская эстетика и продолжит свое чёрное дело уничтожения французского культуры, наподобие того червя-паразита, который все выест внутри.

Постойте, я понял… На самом-то деле евреи у нас существуют в виде двух разных червячков! Один – червь-паразит, проникающий в живой организм и поедающий все внутри, а другой червь ещё более опасный. Я уже припоминал сказку про шамира, полную нестерпимого еврейского бахвальства – маленький червячок, способный расколоть любую каменную плиту. Эти два червячка и станут причиной нашей катастрофы: Франция неотвратимо погибает, и ничего с этим, как видно, поделать уже нельзя.

Немцы, которых мы не очень жаловали, ушли, но евреи вернулись. Они с нами и в нас, эти два чудовищных червячка. И это гораздо страшнее, чем немецкая оккупация. Немцы не влезали в нашу великую культуру. У них есть своя собственная, богатая и самобытная. При них мы свободно снимали наше кино, освободившись наконец-то от страшного, губительного еврейского воздействия. Но это, к несчастью, был всего лишь миг свободы, растянувшийся на 5 лет.

Теперь всё вернулось на круги своя. Сто раз, тысячу даже раз хочется прокричать, прорыдать: «УВЫ!» И неугомонные евреи со своей извечной наглостью как обычно и даже ещё решительней занимают свои прежние места, с которых оказались было согнаны. А за ними или даже вместе с ними лезут американцы.

В который раз я должен возблагодарить судьбу, уготовившую мне скорый конец – я не стану свидетелем плясок гнусной радости над трупом несчастной Франции. Не будь этого утешения, я, кажется, рехнулся бы окончательно, а так с превеликим удовольствием покину свет божий.

Если быть до конца честным, я уже чувствую, как еврейская отрава пропитывает меня, всю мою душу, и чей-то голос подговаривает меня стать конформистом, то есть сотрудничать с евреями. «Они ведь, недобитые, теперь вернулись, и надолго, – говорит мне голос. – Они теперь возьмут свое, так что выхода у тебя просто нет».

Господин генерал де Голль, я очень рассчитываю, что вы, столь неуважаемая мною личность, не передумаете в последнюю минуту, и приказ о моём расстреле будет приведён в исполнение. Только этого я и желаю. Жить в вашей Франции, господин генерал, в лучах вашей отвратительной диктатуры никак не входит в мои планы. Я хочу поскорее присоединиться к тем, кто геройски погиб в трагический день 6 февраля 1934 года. Мы – единая когорта. Я уже практически с ними и среди них. Осталось сделать лишь несколько шагов.

Что ни делается, всё к лучшему. Произношу это слово вслух, чётко и уверенно: К ЛУЧШЕМУ!

Всё, на что был способен, я уже сделал. И дурного, и хорошего. Не одно ведь только дурное я совершал, прийдя в этот мир, грешный, мерзкий, подлый.

Конечно, многие думают иначе и считают меня одним из чудовищ, порождённых на свет фашизмом. Я устал с этим спорить. В данную минуту мне кажется, что ничего путного я на самом деле не сделал, а просто излил свою бессильную ярость в отношении евреев и теперь ухожу. Ощущение собственной никчемности всё больше охватывает меня, и жизнь уже не кажется привлекательной. Эта привлекательность потеряна, исчерпана. Источник пересох.

Таковы мои соображения на самом краю бездны – на рассвете нового дня, 6 февраля, истинно трагической годовщины.

Фашизм у нас просто обязан был победить ещё в 1934 году! Пример Европе должны была показывать вовсе не Германия и не Италия, а Франция! Мы просто ДОЛЖНЫ БЫЛИ стать страной порядка, но демагогия, разболтанность, продажность одолели праведную силу – силу, которой мы, фашисты, безо всякого сомнения являлись тогда.

Безмерно наглые еврейские жулики всех мастей грабили мою несчастную родину, обирали моих единоплеменников, причём особенно активны стали в последние лет 30, а мы привыкли к этому, постепенно пропитались еврейским ядом и не смогли собраться, слиться в единый стальной кулак, призванный раздавить наших врагов. Очевидно, в этом причина нашей грандиозной неудачи. Я, кажется, уже упоминал данную причину, но никак не могу отделаться от этой навязчивой мысли, всё время возвращаюсь к ней.

Пока за мной не идут… Что ж… Подожду… Главное, чтобы явился мой адвокат, который обещал быть со мной до последней минуты, то есть присутствовать на моей казни. Я надеюсь, что ему будет позволено навестить меня в камере до того, как меня поведут на расстрел, но даже если нет, я передам адвокату мои записки через одного из охранников. Я договорился. Я должен действовать наверняка, а не вверять плод моего многодневного труда воле случая.

Есть ли сейчас что-нибудь кроме судьбы моих записок, о чём я беспокоюсь? Есть ли что-нибудь в этом мире, что мне жалко будет оставить? Нет. Хотя есть у меня одно предчувствие, которое, признаюсь, гложет меня в эти самые мгновения. Правда, это чисто личное.

Алис Саприч, моя очаровательная, несравненная возлюбленная (единственная моя, ведь кроме неё у меня были одни лишь любовники) теперь спутается с евреем, что будет так символично и показательно для нынешних отвратительных дней. Да… После меня – к еврею… Сознавать это ужасно неприятно… Мерзко становится на душе. Но что же можно поделать?!

Представьте, я даже знаю, с кем именно моя возлюбленная сойдётся после того, как я исчезну из этого мира. Да, с этим адвокатишкой Леви, не добитым немцами в лагере! Ну и намучается она с ним, бедняжка… Вернее, мне хотелось бы так думать. Вот если бы я в результате временного помутнения рассудка вдруг сошёлся с еврейкой, то мучился бы несказанно!

А может, Алис уже ушла к нему? Нет, нет, она исключительно порядочная, хоть и актриса… Она непременно дождется моей казни, я абсолютно уверен в этом, хотя нынче ни в чем нельзя быть уверенным. И всё же я уверен в своей единственной возлюбленной – моей прелестной Алис Саприч. Пока моей.

Однако было бы наивно думать, что меж ней и Леви ещё ничего не решено. Они уже явно уговорились. Я знаю через своего адвоката (никакого не еврея!), что Алис наводила справки, есть ли возможность помилования для меня, и ей ответили, что помилование исключается. Так что она уже, видимо, предприняла шаги к устройству своей дальнейшей жизни.

Бедная, бедная моя Алис! А мне вот будет хорошо – я ведь не увижу всего того позора, который ждёт Францию. Казнь явится для меня истинным спасением. И чем быстрее она будет совершена, тем лучше. Пусть уже поскорее приходят за мной. Честно признаюсь: я жду не дождусь…

Наверное, правду говорят, что надежда умирает последней. Вот и я вопреки всему верою в то, что нежно любимая мною Франция когда-нибудь возродится по-настоящему и что наши враги рано или поздно окажутся повержены.

Мне думается, что победившее у нас еврейство и разные другие негодяи вроде де Голля теперь станут почивать на лаврах, расслабляется, потеряют бдительность, а вот наш проигравший фашизм затаится, притворится окончательно сдавшимся, но сам при этом исподволь начнёт готовиться к тому, чтобы неожиданно нанести смертельный удар.

Мне хочется, чтобы во Франции произошло именно так. Главное, чтобы фашисты помнили о 6 февраля и постоянно извлекали из этого уроки.

Евреи и коммунисты, трепещите, потому что мы ещё вернемся! В Европе ещё установится НАШ порядок! Причём французские фашисты справятся сами! Обойдёмся без немцев, которые ведь происходят от древних франков, некогда завоевавших нас и захвативших у нас верховную власть.