Ефим Гринин – Первая схватка. Повести (страница 39)
Выпуклые очки Рябинина притягивали, словно гипнотизировали. Семен закрылся от них ладонями. Сотни дней и ночей он думал о ней – и вот…
– Так надо, Семен Михайлович. Ваша жена выполняет особое боевое задание, не травмируйте ее, – сказал Рябинин, отступая. – Я на минутку отлучусь…
Они не видели, куда он ушел, они видели только любимые и такие чужие глаза друг друга. Вся их жизнь была сейчас в глазах. Ведь глаза умеют говорить, умеют понимать. Умеют, если хотят, если могут…
– Жизнью своей клянусь, я никогда не забывала о тебе… – шептали губы Галины; все на свете она бы отдала, чтоб засветились прежней лаской его остекленевшие глаза. – Я люблю тебя, Сеня!
– Любишь?! – огнем опалило Семена это слово. – А лейтенант? А барон? Я все вижу.
Он замахнулся ударить ее, но рука вдруг бессильно обмякла. Галина мертвенно побледнела, вскинула голову, и он увидел ту прежнюю одесскую Галину, недоступную, недосягаемую. Такой она была после состязания студентов-боксеров, когда он, упоенный победой на ринге, наткнулся на нее в дверях зала и замер, побежденный навсегда, на всю жизнь. Он что-то пролепетал тогда, понимая, каким грубым и тщеславным выглядел он перед строгим лучистым созданием в белом свитере.
Сейчас она была такой же недоступной, такой же чужой и снова желанной. То, что открылось ему ночью, налило его ядом. Он хотел верить и не мог, уже не отделяя яви от бесчисленных видений в лагере, от которых просыпался разбитый, в холодном поту. И все-таки он жадно слушал ее.
– Меня многие видели! Я всю Украину изъездила… И всюду среди немцев… Что из того, что ты видел! А в душу мою ты заглянул?
– А кому это нужно? – взвился Семен, вдруг почувствовав ее убежденность и еще больше раздражаясь. – Кому, я спрашиваю, нужно, чтоб ты путалась с ними? Этому доктору, да? Так я ж твой муж, а не он! У меня ты спросила? Почему ты не пошла в армию? Нашлось бы там и для тебя дело!
Он считал, что она обязана была посоветоваться с ним, хотя их разделяли тогда и сотни километров, и линия фронта. Галина не напомнила об этом, не сказала, что хотела в армию, она сказала просто:
– У совести своей я спросила, Сеня. Так нужно…
– У совести? – горько засмеялся Семен, и этот смех был признанием ее правоты и сожалением о том, что провело борозду между ними. – Все ваши потуги выеденного яйца не стоят. Я был на фронте, видел, знаю… Против танков нужны танки и пушки, против самолетов – самолеты и пушки… Их истреблять надо… Они в лагерях кровь нашу пьют, а вы заигрываете с ними! В заговорщиков играете!
– Играем?!
У Галины комок перехватил горло. Назвать игрой самые страшные годы ее жизни, жизни ее товарищей, смертельную борьбу, которую они ведут! Этого она не простит!
– Уходи от них! – сурово сказал Семен. – Сейчас же! Если хочешь, чтоб я поверил… Слышишь? Идем со мной в армию!
– Нет! Нет, нет и нет! – овладевая собой, твердо сказала Галина, и глаза ее выразили нескрываемое презрение. – Не пойду! Я хотела – теперь ни за что! Можешь уходить!
Она повернулась навстречу вошедшим в кабинет Рябинину и Виктору.
– Галина Григорьевна, вы не ошиблись, – сказал Рябинин. – Им что-то известно. Нам предстоит важное, опасное дело. Командующий армией обратился к нам с просьбой, вот приказ нашего штаба. Сейчас обсудим план операции…
Два четких шага, взгляд на Семена, и еще шаг.
– Я готова, доктор!
Мысли Семена завихрились. Командующий армией?! Приказ?! Это невозможно, и это было так, он слышал сам.
– А вас, Семен Михайлович, – сказал Рябинин, – мы ночью переправим на ту сторону.
– Одного? Без нее? – Семен подошел к жене и крепко взял ее за руку. – А она здесь?.. Я тоже останусь с вами!
– Нет, сержант!
– Вы не верите мне?
– Почему? Не сомневаюсь: вы стойкий боец в строю, рядом с танками и артиллерией… – Рябинин не мог отказать себе в иронии. – А для комариных укусов нужны другие люди…
– Я не знал, что вы для армии… – проговорил Семен, теряя надежду.
– Доктор, разрешите ему остаться, – тихо сказала Галина. – Мне будет легче.
За стеклами очков в уголках глаз Рябинина собрались морщинки. Он помедлил.
– Ваше мнение, Виктор.
– Я против…
Вечеринка
I
Сумерки наступали совсем не так тихо. На востоке въедливо ворчали пушки. В порту и на станции до полудня рвались снаряды в горящих пакгаузах, а под вечер советские самолеты второй раз летали над городом. Однако лейтенант Павлюк чувствовал себя на редкость хорошо и мурлыкал под нос полузабытую песенку.
Два солдата комендантского патруля, шагавшие вниз по Артемовской, решили, что высокий лейтенант с увесистым свертком под мышкой уже хватил шнапса, но по уставу широко развернули плечи и сильнее застучали сапогами по мостовой.
Павлюк свернул на Садовую. После восьми вечера хождение по улицам без пропуска каралось смертной казнью, и у колонки не было ни души. Но его окликнул женский голос:
– Забываете старых друзей, герр лейтенант! Идете мимо и даже не заглянули!
Павлюк сделал вольт налево и воскликнул:
– А, Ефросинья Даниловна! Пардон, Фросенька, тысяча извинений, дорогая!
Очередной Фроськин возлюбленный – фельдфебель роты тяжелых танков – вчера отбыл на передовую. Части гарнизона одна за другой отправлялись на фронт, и Фроське все труднее было находить щедрых посетителей своего веселого дома. Томимая скукой и предчувствием плохих перемен, она вышла за калитку и остановила Павлюка, надеясь снова завлечь его к себе.
Но разглядев наметанным глазом горлышки двух бутылок в свертке, она поняла, что они припасены для другой женщины, и злоба вновь обожгла мстительную Фроськину душу. Она давно бы донесла в гестапо на Оксану Ивановну, но остерегалась и без того злых соседей, а потому хотела убрать ненавистную старуху чужими руками. На правах брошенной любовницы она заговорила с Павлюком фамильярно:
– С Галькой теперь гуляешь, Иван Трофимыч? – и ткнула рукой в сверток. – Стараешься, носишь?
Павлюк довольно ухмыльнулся. Как ни низко ставил он эту Фроську, а все-таки ее обида приятно пощекотала его самолюбие: не забывает, ревнует даже. И свободной рукой он бесцеремонно притиснул к себе податливое тело женщины.
– Что поделаешь, Фросенька? Сама знаешь: шоколад женщину мягчит, а вино горячит. Не обижайся, ты ж без меня не скучаешь!
Фроська вывернулась, оттолкнула его.
– Ну, тогда не лапай, иди, да не забудь старуху угостить. То клял ее, а теперь низко кланяешься! Когда еще сулил мне упечь ее в гестапо!
– Всему, Фросенька, срок, – игриво пропел Павлюк, – сначала белочка, потом свисток!
Сделав прощальный жест рукой, Павлюк пошел домой, продолжая напевать. Мало ли что он обещал! Остаться в пустом, без хозяйки, доме ему не хотелось, а менять квартиры было не в его натуре: то ли лучше будет, то ли нет. Оттого мирился с выходками вздорной старухи, утешая себя, что за все рассчитается в день отъезда.
Он предвкушал встречу с Галиной. Но уже на крыльце услышал шум в доме. «Опять воюет баба-яга!» – подумал он и остановился возле комнаты Галины.
– Все ж таки я тебя за племянника считала, – кричала Оксана Ивановна, – а коли ты с немцами снюхался, так выматывайся, зараз я тебя знать не знаю…
– Вы, мама, не очень командуйте, – рассерженно вставила Галина. – Дом не только ваш, а Семен ко мне в гости приехал…
– Та нет же, Галина, я и к тетке Оксане, – сказал просительный мужской голос. – Вы послушайте, тетка Оксана…
– Замолкни, Семен! Господи Исусе, вот наказанье! Истинно, два сапога – пара с моей дурой…
«Кого она так честит? – подумал Павлюк и вспомнил встреченного днем, перед уходом в аппаратную, худого незнакомого человека с корзиной, искавшего Оксану Ивановну. – А ну поглядим, что там за племянник!»
Сдвигая на живот кобуру с пистолетом, Павлюк открыл дверь.
II
Спиной к стене стоял истощенный мужчина в вышитой косоворотке. Перед его носом Оксана Ивановна размахивала деревянным половником. Галина понуро сидела на тахте. Все разом взглянули на вошедшего офицера.
– Добрый вечер! – сказал Павлюк, кладя сверток на стол.
Мужчина отвесил поясной поклон. Старуха погрозила дочери и, не удостоив Павлюка ни словом, вышла в коридор. Галина хмуро поднялась навстречу офицеру.
– Знакомьтесь, Иван Трофимыч, это брат мой двоюродный, Семен. Из-под Юзовки приехал нас проведать.
– Ого, издалека! – покачал головой Павлюк. – И за что эта ведьма накинулась?
– Закоренелый она человек, господин лейтенант, – незлобиво сказал Семен. – Я шофером в сельпо работал. В тридцать пятом году втравили меня в дело. Хапнули с базы текстиль и влопались. Начальство, как водится, в стороне, а я в бороне. Десятку припаяли на северное строительство. А теперь смылся, махнул через фронт. Господин немецкий комендант меня секретарем сельуправы назначил, вот и служу там. Ну, решил у родных побывать. Господин комендант мне и отпускное удостоверение выдал, – он протянул Павлюку свой «Рersonalausweis».
– Да, там не курорт, – сказал Павлюк, возвращая документ и приглядываясь к бескровному лицу Семена.