СЕГАЛЬ М.М.: Эткинд отходил от пролетарской классовой позиции в течение многих лет. Нам тяжело узнать, что за нашими спинами он действовал как классовый враг. Мы не всегда правильно оцениваем людей. Надо оценивать их не по внешним проявлениям, а саму душу человека, не следует судить о качествах человека по его академической деятельности. В данном случае наша ошибка в том, что мы не пытались дать всестороннюю оценку Эткинду.
Совет института поступил правильно, лишив Эткинда занимаемой им должности и ученого звания.
КАБАКЧИ В. В. (преподаватель английского языка, член партбюро): В одном из выступлений прозвучал справедливый упрек в адрес партбюро. На примере Эткинда Е.Г. мы видим, как идеологическая борьба вторглась в нашу жизнь. Эткинд Е.Г. не просто заблуждавшийся человек, он пытался найти дорогу к молодежи, и особенно к еврейской молодежи, которой много у нас на факультете.
АФАНАСЬЕВА А.Л. (заведующая межфакультетской кафедрой французского языка): Мы знали Эткинда Е.Г. много лет и испытывали обаяние его личности со многих сторон. К сожалению, мы не знали многих отрицательных сторон его личности. Тяжело сознавать, что Эткинд выбрал между нами и отщепенцами, мелкими людьми. Причиной этому его индивидуализм и недостаток общения с коллективом. Здесь есть отчасти и вина факультета. Эткинду разрешили самостоятельно повышать идеологический уровень; будучи свыше двадцати лет преподавателем ЛГПИ им. Герцена, он не был членом профсоюзной организации факультета, т. к. состоял на профсоюзном учете в Союзе Советских писателей.
Коллектив межфакультетской кафедры французского языка поддерживает решение Совета института.
ДИАНОВА Б.А. (Секретарь партбюро факультета, преподаватель немецкого языка): Поведение Эткинда не вызывает ничего, кроме осуждения. Причина такого поведения — полная политическая безграмотность. Эткинд не понимает сущности классовой борьбы. Он неоднократно освещал события в Венгрии и Чехословакии с враждебных нам классовых позиций. Он забыл истину о том, что классовая борьба существует постоянно. Из этого случая следует сделать вывод о том, что заведующие кафедрами должны лучше знать своих преподавателей.
ВАГРАМОВА Н. В. (преподаватель, председатель профбюро факультета): Как правильно отметил Сегаль М.М., мы не всегда используем всесторонние критерии для оценки личности преподавателя.
В данном случае преподаватели факультета находились под влиянием научного авторитета Эткинда.
Незаурядный талант лектора и личное обаяние сделали Эткинда «кумиром» студентов и слушателей Высших Педагогических курсов. Тем больший ущерб приносил он факультету, так как, читая лекции слушателям Высших Педагогических курсов, он распространял свое влияние на представителей других вузов страны.
Профбюро факультета поддерживает решение Совета института.
ДОМАШНЕВ А.И.: Эткинд принимал участие в выпуске самиздатовской литературы. Он написал рецензию на предисловие Хейфеца, где он выступал не как рецензент, а как наставник антисоветской группы. В этом документе Эткинд сознательно излагает свою позицию, расширяя рамки рецензии. Лицо его определенно. Это сложившаяся личность, и свою позицию он проводил в жизнь. У нас нет двух мнений на этот счёт, и мы должны сделать необходимые выводы. К сожалению, многие случаи измены Родине и отказа от Родины приходятся на наш факультет.
В предыдущих выступлениях прозвучало правильное мнение относительно того, чтобы оценивать людей однозначно. Эткинд не был двуличным. Он хотел остаться в СССР, чтобы проводить работу внутри и действовать вразрез с интересами пашей Родины подпольным путем.
Мы должны сделать из всего этого надлежащие выводы, — нельзя обольщаться тем, что у нас всё в порядке с точки зрения идеологической работы. Партбюро следует поставить идеологическую работу на должную высоту и проявить принципиальность по отношению к каждому преподавателю.
АЛЕКСАНДРОВ Н.М. (профессор кафедры немецкого языка): Мы должны вдумываться в нашу деятельность и в деятельность окружающих нас товарищей. Следует обращать внимание не только на научную, но и на политическую активность преподавателей.
ДИАНОВА Б.А.: (вопрос к Пиотровскому, Р.Г.) На Совете института вы сказали, что на нашем факультете литературу должны читать не представители лингвистических кафедр, а преподаватели кафедры зарубежной литературы. Разъясните, пожалуйста, ваше заявление.
ПИОТРОВСКИЙ Р. Г. (Заведующий кафедрой французского языка): Передача курса литературы на кафедру зарубежной литературы — один из вариантов. Другой вариант — организация комиссии по зарубежной литературе и страноведению под руководством кафедры зарубежной литературы.
Когда Эткинд вел стилистику, он был на виду, выступал на симпозиумах как минимум 2–3 раза в год.
Что касается литературоведческой деятельности Эткинда, то возникали случаи, которые рассматривались как ошибки и описки. Я несколько раз был на лекциях Эткинда по литературе, но не мог проконтролировать его, так как могут встречаться подтексты, которые проконтролировать может только профессионал.
ДОМАШНЕВ А.И.: Согласен с мнением Пиотровского Р.Г. о необходимости организационных мер в отношении курса литературы. Очевидно, следовало бы создать межкафедральное предметное объединение по литературе. Надо наладить межкафедральные связи с кафедрой зарубежной литературы. Нужно повысить требовательность к себе, к кадрам, которые мы набираем. Но пока факультет и кафедры полностью отвечают за содержание учебного материала, что относится и к литературе.
Я выражаю уверенность, что присутствующие здесь члены Совета, партийного бюро и профбюро, будучи единодушными в своей оценке личности Эткинда, смогут правильно ответить на вопросы, если они возникнут у кого-либо из неприсутствующих на данном заседании.
Председатель Совета факультета
иностранных языков
Профессор
(А.И. Домашнев)
Протокол вела председатель профбюро
(Н.В. Ваграмова)
И опять, как на том заседании: ни одного вопроса. Там хоть Справку КГБ огласили, там были хоть какие-то признаки информации; ущербной, искаженной, фальшивой, но — информации. А здесь? Приведенный документ говорит сам за себя, пояснений он, казалось бы, не требует. Но я, рискуя быть многословным, прокомментирую его. Я предлагаю моему читателю, преподавателю Сорбонны или Оксфорда, Геттингенского или Амстердамского, Цюрихского или Женевского, Венского или Экс-ан-Прованского, Йейльского или Гарвардского университетов сделать усилие воображения и поставить себя на место любого из участников этого заседания, — ну, скажем, профессора Александрова.
Отступление о старом профессоре
Их память на земле невоскресима;
От них и суд, и милость отошли.
Они не стоят слое: взгляни — и мимо.
Николай Михайлович Александров — старый человек (недавно отмечалось его семидесятилетие), добросовестный ученый, специалист по немецкой и русской грамматике. Мой давний добрый знакомый, он словоохотлив и доброжелателен, отличается прекрасными старомодными манерами, изысканно дворянским произношением на всех языках, офицерской выправкой. И вот приходит профессор Александров на очередное заседание своего Совета, где, согласно повестке, будет обсуждаться вопрос, который его, человека в высшей степени культурного, интересует: О форме эстетического воспитания студентов. Направляясь на Совет, он, вероятно рассчитывает увидеться со своим коллегой Эткиндом и, как всегда, поговорить с ним о стихах и театре. Войдя в привычно светлый кабинет ректора, где за длинным столом и по стенкам сидят члены Совета и (на этот раз) многочисленные приглашенные, он улавливает какую-то тревогу, и, садясь к столу, наклоняется к соседу:
— Что случилось?
Сосед молчит. Молчат все. Встает декан — заседание началось. Речь идет вовсе не об эстетическом воспитании студентов, но о долголетней «целенаправленной деятельности Эткинда, направленной против политики партии и правительства». Профессор Александров еще пока ничего не понял, он слышит зловещие словосочетания, возвращающие его не то к сорок девятому, не то к двадцатым годам, — он ведь из тех, кто всё хорошо помнит: как громили оппозицию и требовали расстрела для Бухарина, Рыкова, Зиновьева, и как топтали формализм и формалистов, и как выкорчевывали идеализм в языкознании, и как душили Зощенко и Ахматову, и как давили космополитов, и как разоблачали марровцев и веселовщину, и как изгоняли Пастернака… Вокруг него много молодых, не прошедших такой, как он, жизненной школы, но он не смотрит на них; он знает, на таких собраниях можно смотреть только на оратора или рисовать кружочки и чертиков. До его слабеющего старческого слуха доносятся давно знакомые слова: «против политики партии и правительства», «через доверенное лицо», «антисоветский характер статей», «признал свои ошибки», «на позициях антисоветчика и националиста», «обратился с воззванием»,
«подрывная антиправительственная пропаганда», «политическая слепота», «пролетарская классовая позиция». Какая привычная фразеология! Профессор Александров, помимо прочих лингвистических вопросов, изучал и фразеологию — неплохой иллюстративный материал для его теоретических выкладок! Правда, среди набивших оскомину оборотов звучат и новые имена, новые словесные темы — прежде их не было: «связь с Солженицыным», «самиздатовский экземпляр», «еврейская молодежь», «лишение ученого звания и ученой степени», «события в Венгрии и Чехословакии»… О чем же все-таки идет речь. Понятно, что Эткинда бьют по первому разряду и что его скорее всего арестуют — иначе зачем лишать степеней? Но не совсем понятно, за что. Профессор Александров начинает прислушиваться и припоминать сказанное: Эткинд «поддерживал постоянную связь с Солженицыным лично во время посещения последним Ленинграда». Угрожающе, хотя не совсем понятно; что это значит: «постоянная связь» — «во время посещения Ленинграда»? Постоянной была связь — или только когда Солженицын приезжал? И почему один писатель не может «поддерживать связь» с другим? А часто ли Солженицын приезжал? «Хранил дома самиздатовский экземпляр книги Солженицына „Архипелаг ГУЛаг“». Хранил… Для чего? Давал другим читать? Кому? Или — просто хранил, для вечности? Если так, то в чем преступление? Мало ли кто из нас что хранит, никому не показывая. Кроме того, каким образом стало известно, что именно Эткинд у себя дома хранит? У него сделали обыск и нашли этот экземпляр? Или обыска не было, и Эткинд сам признался органам, что хранит? Так, так, слушаем дальше. «Будучи предупрежден несколько лет назад об антисоветском характере некоторых его статей, Эткинд Е.Г. признал свои ошибки и обещал их исправить». Профессору Александрову больше семидесяти, много он слышал на своем веку глупостей, но таких… Выходит, Эткинда предупреждали об антисоветском характере… Предупредили? Об антисоветском? За «антисоветский характер» у нас не предупреждают, а сажают или, в лучшем случае, выгоняют. А его «предупредили», и он «признал свои ошибки» (антисоветские?), и его продолжали печатать? Всего две недели назад он подарил мне свою последнюю книгу «Русские поэты-переводчики от Тредьяковского до Пушкина», изданную Академией Наук. Как раз в последние «несколько лет» он печатался особенно часто. Что же обозначает эта фраза? О каких «некоторых» антисоветских статьях Эткинда идет речь?
