Ефим Черняк – Невидимые империи [Тайные общества старого и нового времени на Западе] (страница 31)

Уже в самом названии была выражена цель книги — попытка представить не только роялистов, но и якобинцев британскими агентами. Что же касается действительно изобличенного Дрейка, то ему ничего не оставалось, как спешно отбыть на родину. Но и на этом пути незадачливого разведчика поджидали неприятности. Поскольку во многих частях Германии уже хозяйничали наполеоновские войска, Дрейку пришлось совершить свое путешествие в дамском наряде. Это ставшее известным приключение только усилило поток насмешек и издевательств…

Однако какова же была связь всего этого с заговором Кадудаля? В этом деле довольно четко прослеживается связь заговора роялистов с заговором наполеоновской разведки. Расписывая деятельность своего тайного «комитета», Меэ, несомненно, усилил уверенность роялистов в том, что пришло время действовать, и ускорил таким образом посылку Кадудаля в Париж (вероятно, другой провокатор убедил роялистских лидеров, что можно рассчитывать на одного из самых известных французских полководцев — генерала Моро)³⁶. Вместе с тем тот же Меэ, очевидно, первым известил Париж о планах шуанов.

Сложнее раскрыть связи между провокацией Меэ и третьим заговором, если он вообще существовал в действительности. Пытаясь выявить эти связи, обратимся к не раз цитировавшейся книге Меэ. В донесении из Парижа, датированном 15 декабря 1803 г., Меэ, удовлетворяя любопытство Дрейка, сообщал ему состав «комитета». Кроме него самого в «комитет» якобы входили два генерала, вышедшие в отставку еще при Директории из-за несогласия с ее политикой, один член дореволюционного парламента, два члена Конвента, один из прежних руководителей шуанов в Вандее, ставший республиканцем. «Я не знаю, — добавлял Меэ, — достаточно ли этих сведений для ответа на вопросы, которые Вы мне задали. Если же Вы пожелали бы узнать их имена, то это уже совсем другое дело»³⁷. Это, подчеркивал Меэ, как он заранее и предупреждал, еще будучи в Англии, не только его тайна, он не может открыть ее без согласия других членов «комитета». А те крайне опасаются отдать жизнь руководителей важной партии и судьбы самого дела в руки неизвестных лиц. (Все эти оговорки делались Меэ, чтобы, как он писал позднее в своей книге, не дать Дрейку «возможности проверить, существует ли вообще мой комитет»)³⁸.

Однако в той же депеше имеется абзац, который ставит перед исследователями серьезную и до сих пор, насколько нам известно, не отмеченную в литературе загадку. Сразу же после обоснования своего отказа сообщить имена членов комитета Меэ пишет: «Руководитель, с которым Вы поручили мне познакомиться, — человек двадцати восьми лет, представительного вида, его доблесть превосходит все, что я могу сказать Вам об этом. Он изящно изъясняется и талантливо пишет. Республиканцы настолько доверяют ему, что без малейшего беспокойства относятся к его обедам у первого консула, к его отъездам из корпуса, когда он отправляется в Париж, чтобы волочиться за дамами, имеющими наиболее обширные знакомства в консульском дворце. Если Вы пожелаете, чтобы я что-то добавил к этому, то извольте: он непомерно честолюбив и насмехается как над республиканцами, так и над роялистами, лишь бы достигнуть своей цели. Я надеюсь, что завоевал его доверие, высказывая в беседе с глазу на глаз предпочтение правилам морали, значительно менее строгим, чем те, которыми он хвастал публично. Первый консул делает все, чтобы привязать его к себе. Но для него и у первого консула нет подходящей должности, если только он не пожелает уступить ему свою собственную»³⁹. Прежде чем обратиться к разгадке этой важной детали, нужно добавить несколько слов о самом Меэ.

После падения в 1814 г. наполеоновской империи и реставрации Бурбонов Меэ, естественно, чувствовал себя неуютно: пришли к власти роялисты, за которыми он шпионил. Но не таков был Меэ, чтобы растеряться и безропотно подчиниться обстоятельствам. Он нашелся и на этот раз, громогласно заявив, что докажет свою неизменную преданность Бурбонам. С этой целью он поспешил издать новую книгу под названием «Заметки о процессе с разъяснением относительно различных политических событий и с оправдательными документами». В своем новом опусе Меэ «разъяснял»: «Распространялось мнение и некоторые презренные с тех пор напечатали, что г. Меэ был направлен, чтобы шпионить… На чем основывается столь нелепая сказка? На том, что он ездил в Англию и вернулся оттуда… Других подтверждений не было представлено». Меэ, конечно, учитывал, что доказательством его виновности является прежде всего книга о «союзе» английских министров с французскими заговорщиками, изданная в 1804 г., и без тени смущения заявил, будто она была сочинена и издана наполеоновской полицией без всякого его участия. Что же касается самого Меэ, то он, оказывается, действительно пытался содействовать заключению союза между республиканцами и роялистами с целью свержения Наполеона и создания конституционной монархии, основанной на признании «принципов 1789 г.». Однако осуществить этот план не удалось, поскольку некоторые второстепенные агенты Бурбонов не захотели представить достаточно гарантий. Поэтому-де план был отложен на долгий срок…

Утверждения Меэ были подвергнуты критике писателем-романистом Шарлем Нодье. Вероятно, с помощью нескольких друзей он написал ив 1815 г. опубликовал в Париже анонимно книгу под названием «История секретных обществ в армии и военных заговоров, ставивших целью свержение правительства Бонапарта»[7], в которой рассказывалось о деятельности широко разветвленного подполья в войсках Наполеона. Офицеры-участники этой тайной организации наделялись исключительными добродетелями; то были сплошь героические характеры. Свою версию истории тайного союза, именовавшегося «Филадельфами», Нодье повторил потом в двух очерках: «Генерал Мале и полковник Уде» и «Полковник Уде, продолжение». Нодье умел перемешивать историю с фантазией. Когда писатель рассказывал о своем участии в событиях французской революции, многие его слушатели, по словам одного из них, «были убеждены, что он имел несчастье кончить жизнь на гильотине… хотя напрашивался «опрос, как же ухитрился он приказать приклеить себе голову».

Сведения, сообщаемые Нодье о «Филадельфах», потом много раз пересказывались в трудах целого ряда историков. Однако возникло сомнение в их достоверности, а затем и сам союз был объявлен игрой воображения, плодом литературной мистификации. Но новые исследования установили факт существования «Филадельфов» и позволили вновь задаться вопросом о характере и масштабах их деятельности, сделать попытку очертить контуры подлинной истории этого секретного союза. При этом решение одних загадок лишь порождало новые, еще более замысловатые…

Сам Нодье, в начале периода Реставрации изображавший себя постоянным противником Бонапарта, на деле с удовлетворением встретил переворот 18 брюмера и сочинил даже оду «Наполеон». Он воспроизводит ее в книге «История тайных обществ», уверяя, что эта ода была написана для маскировки по указанию главы Филадельфов»⁴⁰… Лишь через несколько лет после 18 брюмера Нодье стал склоняться к оппозиции режиму, опубликовав антинаполеоновскую поэму в одном эмигрантском роялистском журнале. Администрация не обратила на это внимания. Тогда молодой автор, самолюбие которого было уязвлено, сам донес об этом полиции, после чего его ненадолго арестовали и отправили в Безансон под надзор местных властей. Некоторые исследователи даже склонны считать, что Нодье, первоначально стремясь заслужить лавры мученика, потом просто-напросто хотел привлечь таким образом внимание императора к своим «талантам». Поскольку это не удалось, он продолжал играть роль оппозиционера и даже действительно обсуждал абсурдные планы похищения Наполеона при его поездке в Милан. Префект департамента Юра, узнав об этом, ограничился лишь увещеваниями. В последующие годы Нодье преподавал в Парижском университете и занимал пост редактора газеты, выпускавшейся французскими властями в центре Иллирийских провинций — городе Лайбахе (Любляна).

Наполеоновская полиция (точнее, полиции) и разведка вели интенсивную борьбу против роялистских заговорщиков, тщательно следили за республиканцами, но, по-видимому, вовсе не испытывали опасений по поводу деятельности секретных обществ, включая и организацию «Филадельфов». Демаре, шеф императорской секретной полиции, в своих мемуарах, опубликованных в 1833 г., писал, что появившиеся в печати сведения о «Филадельфах» и их тайном руководителе полковнике Уде являются просто попыткой приписать мнимой организации все главные проявления оппозиции Наполеону⁴¹ (правда, на основе изучения архивных данных историк Пэнго доказывает, что Демаре сообщал о действии секретных обществ в своих отчетах в 1803, 1808 и 1811 гг.). Даже в 1974 г. известный историк масонства П. Шевалье писал, что «можно с полным основанием сохранять скептицизм в отношении таинственной ассоциации «Филадельфов», существование которой является плодом пера Шарля Нодье в его «Истории секретных обществ»»⁴². И далее Шевалье задавал законный вопрос: как можно поверить, что это общество пережило 18 брюмера, действовало во времена Консульства и получило развитие в годы империи, если столь активной и хорошо осведомленной императорской полиции не было ничего известно о нем и если в отношении него министр полиции в 1813 г., назавтра после дела генерала Мале, в котором хотели видеть заговор «Филадельфов», ограничился одним кратким и в целом довольно пренебрежительным замечанием?⁴³ Тем не менее в последние годы новые архивные находки и исследования показали, что эти сомнения, разделявшиеся многими историками, по крайней мере не вполне обоснованны.