Ефим Чеповецкий – Твердые орешки (страница 38)
— Нет, это мы вместе виноваты, — сказал я. — Это я же спросил, умеешь ли ты распрягать… А вообще-то виноват, конечно, Росинант. Потому что у него никакого конского образования нет.
— Ладно. Что же нам теперь делать? — спрашивает Пашка.
— Не знаю, — говорю, — мы вдвоем телегу не утащим, хотя лагерь отсюда близко и дорога ровная… Вот если бы еще… — Тут я не закончил своей мысли, потому что увидел на дороге наших ребят — весь пятый отряд. Оказывается, они с биологом Марией Дмитриевной шли с водоема.
— Пашка, мы спасены! — сказал я. — Картошка будет в лагере!
— Ты что, думаешь, Мария Дмитриевна может Росинанта запрячь?
— Нет! — говорю. — Гляди, сколько ребят. Если мы все вместе возьмемся — как игрушку телегу покатим.
Подошла Мария Дмитриевна с отрядом. Мы ей все, как было, честно рассказали. Она рассмеялась и говорит:
— Выходит, вам дикого коня, мустанга, дали. А как же теперь его в лагерь загнать?
— Никак, — сказал Пашка. — Я его здесь посторожу, пока дедушка Василий или кладовщик придет.
Когда пятый отряд узнал, что будем телегу с картошкой в лагерь тащить, крик поднялся неимоверный. Все начали впрягаться в телегу. На каждую оглоблю по десять человек получилось и еще десять сзади. Компания как потянула вперед, телега не поехала, а полетела.
Пашка остался в поле. Не успела телега проехать и двадцати метров, как послышалось победное ржание и топот. Это вдогонку за телегой бежал Росинант. Он и не собирался оставаться в поле, потому что не был диким мустангом. Он трусил позади телеги и коротко ржал, как будто сам подгонял ребят: «Но, веселей, братцы!.. Давай, давай! Походите-ка в моей шкуре…»
За Росинантом бежал Пашка, ну, а Мария Дмитриевна, конечно, шла последней.
Картошка в лагерь была доставлена вовремя, график питания не был нарушен. А Пашкина слава пронеслась по всем отрядам. Как его только не называли! И Дон-Кихотом, и укротителем мустангов, и цирковым наездником.
А вот мне почему-то грустно стало, обидно за лошадей. Столько веков они честно, безропотно плуги и телеги тащили, а теперь их машины заменили…
Куда же лошади денутся?
Вот и все, ребята, что я смог вам рассказать. Не подумайте только, что на этом заканчиваются все мои истории. Их у меня очень много. Потому что нет на свете мальчишки или девчонки, чтобы с ними не происходило каких-нибудь забавных приключений. Да вы и сами, наверное, знаете их немало.
Так что пока я с вами прощаюсь. А если случится нам снова встретиться, то прошу мне слово дать первому.
ЗНАКОМЫЕ СЮРПРИЗЫ
рассказы
Беспризорник
В марте Вовка переехал в новую квартиру, в большой шестиэтажный дом. А в мае у Вовы появилась сестренка Наташа. Отсюда все и началось. В доме будто переворот произошел. Шум, гам, никто себе места не находит. Днем все спят, а ночью жгут свет, кормят Наташку, бегают на кухню за пеленками. Бабушка — так та прямо запуталась в пеленках и клеенках.
Каждый вечер приходят гости и приносят подарки. Они поздравляют маму и папу, разглядывают красное, как помидорина, Наташкино лицо и восхищаются: «Ах, какая красавица! Ах, какая прелесть!..»
«Там и смотреть-то не на что, — думает Вовка. — Тоже событие! Вон у Толи Мазина отец голубую «Волгу» купил, и то меньше шума было! А здесь только и знают: «Натуленька!.. Наташенька!.. Натусенька!..» — будто, кроме нее, никого на свете нет».
Вова нарочно зубы перестал чистить. Четвертый день не чистит, никто не замечает. Бабушка в тетради и не заглядывает. Отец только и знает, что кричит: «Не путайся под ногами!»
Ходит Вова по комнатам, опустив голову, и думает: «Никому я теперь не нужен. Никто меня теперь не любит, не жалеет. Вот возьму и уйду. Они и не заметят, что человека не хватает…»
Вова остановился перед зеркалом, посмотрел на свой растрепанный чуб, на чернильное пятно под носом и решил пойти в беспризорники. Бабушка о них ему много рассказывала. Она когда-то была комсомолкой и боролась с детской беспризорностью. Беспризорники были раздетые, грязные, голодные. Все их жалели. Сам Феликс Эдмундович Дзержинский заботился о них: строил для них детские дома и колонии.
«Уйду насовсем! Пусть меня тоже все жалеют. Тогда дома небось забегают! Даже про Наташку забудут…»
У Вовы, который стоял в зеркале, покраснели глаза, нос задергался, как плохо пришитая пуговица, и весь он стал каким-то жалким, несчастным.
«Уйду, и все! — окончательно решил Вова. — Пусть знают!»
Ночью он долго не мог уснуть, а когда уснул — приснилось ему, что он уже беспризорник; бродит по улицам, холодный, голодный. Люди его очень жалеют: качают головами, разводят руками, и у всех слезы на глазах.
Потом неизвестно откуда на красной машине приехали Дзержинский и бабушка с комсомольским значком на старой вязаной кофточке. Феликс Эдмундович строго, как на портрете, смотрел на людей; а бабушка сидела рядом и держала в руках пеленки. Она все время вертела головой и делала вид, что не замечает Вову. Потом показала Дзержинскому на часы и сказала: «Мне пора идти пеленать Наташку». Сказала и исчезла. А Феликс Эдмундович взял его в свою машину, и они поехали.
Сначала машина быстро мчалась по улицам, а затем полетела в небо, прямо в облака, мягкие и теплые, как перина. Феликс Эдмундович ласково смотрел на беспризорного Вовку, гладил по голове, а потом похлопал по плечу и… поцеловал. У Вовы от радости так застучало сердце, что он проснулся. Оказывается, он сидел не в машине, а на перине, а вместо Дзержинского рядом сидела мама с Наташкой на руках. Мама целовала его, ласково тормошила и приговаривала:
— Вставай, лодырь! Вставай! Посмотри хоть на свою сестричку. Она у нас такая умненькая, красивенькая, мы ее за это все любим! — И положила рядом Наташку. Вова отвернулся и натянул одеяло поверх головы.
А мама продолжала:
— Ух, какие мы стали сердитые! Наташенька на нас будет обижаться…
— Еще я и виноват! — загудело под одеялом.
Когда мама унесла Наташку в другую комнату, Вова вскочил с постели и начал рыться в корзине со старой одеждой. Сперва он достал свои рваные штаны, которые даже бабушка не смогла починить, потом рубаху с двумя заплатами: одной на спине, другой на локте. Натянув все это на себя, он закрылся в умывальнике и пустил шумную струю воды, но умываться не стал. За столом он ел все, что ни давали. И даже макароны ел с хлебом. Две тарелки их съел. Это на всякий случай, если день-два голодать придется.
— Куда это ты так нарядился? — спросила, бабушка, разглядывая его странный костюм. — Не иначе, как с мальчишками на рыбалку собрался…
Больше она ничего не сказала, потому что в руках держала горячий утюг, а в кухне ее ожидали пеленки.
Вова встал из-за стола, схватил новую кепку, но, подумав, зашвырнул ее на шкаф. Потом подбежал к двери и тут почему-то остановился. Тоска защемила сердце. Стало страшно, даже в животе похолодело. «Неужели больше сюда не вернусь?» Однако тут же отмахнулся от этой мысли и объявил неизвестно кому: «Сказал — значит всё!»
По лестнице он скатился почти кубарем, но посреди двора снова остановился и стукнул себя кулаком по лбу. «Эх, размазня я, размазня! А еще в беспризорники лезу! Вышел чистенький, как из бани, и думаю, что поверят. Бабушка же говорила, что они с ног до головы в саже были… Нужно немедленно сажу раздобывать!»
Вова оглянул двор, но вокруг все было чисто. Дом был новый, и строительный мусор давно вывезли. Вдруг он услышал позади себя чей-то бас:
— Старшему Шубину привет!
«Почему старшему?» — подумал Вова и обернулся.
Перед ним стоял дворник дядя Петро и улыбался в усы.
— Стало быть, с младшенькой сестрицей поздравить можно?
«И он про Наташку!» — зло подумал Вова и резанул напрямик:
— Где тут у вас сажа находится?
— Сажа, говоришь? — понимающе подмигнул дворник. — Э-э, считай, мил-человек, что сажи у нас не было, нет и не будет, поскольку я ответственный за санитарное состояние объекта. А если тебе красочка какая-нибудь нужна, то беги в седьмой подъезд, там маляры работу кончают, у них и разживешься.
В седьмом подъезде действительно работали маляры. Под лестницей Вова увидел три ящика с краской: там был желтый, красный и темно-зеленый порошок. «Вот черт, хоть бы серая была! — подумал он. — Придется темно-зеленой мазаться». И, став спиной к малярам, сперва натер зеленым порошком руки, а потом щеки и нос. Теперь он был похож на карикатуру из «Мурзилки», но зеркала под руками не было, и он решил, что в таком виде может сойти за беспризорника.
Прикрыв ладонями лицо, Вова вышел на улицу. Сперва было как-то неловко, и он шагал вдоль стен, делая вид, что разглядывает их. Люди спешили по своим делам, и никто не собирался его жалеть, даже внимания не обращали.
«Так дело не пойдет, — решил Вова. — Нужно ходить посреди тротуара, против движения». И пошел. Но все, кто натыкался на него и наступал на ноги, только сердились и отталкивали в сторону. Целых два квартала прошагал он зря. Но вот возле магазина «Динамо», на витрину которого он загляделся, маленькая девочка с бантом на голове закричала:
— Мама, мама, смотри, клоун!
Вова начал искать глазами клоуна и тут только заметил, что все смотрят на него.
— Нет, доченька, это не клоун, — улыбаясь, сказала девочкина мама. — Это мальчик просто шутит.
— Я не шучу, я не клоун, — сказал Вова и, набравшись духу, выпалил: — Я — беспризорник!