Ефим Чеповецкий – Твердые орешки (страница 36)
— Вот это тебе за усердие, — сказала она. — Гляди, какие мослы! Здесь одних мозгов на нас двоих хватит. Иди в столовую погрызи, а я уж сама за всем присмотрю.
Я глянул на часы и спокойно пошел в столовую. Целых двадцать пять минут надо было ждать, чтобы сыпать соль в борщ.
На костях было много мяса. Ко мне присоединился Пашка Снегирев, и мы вдвоем обработали кости снаружи и внутри. Тетя Феня была права: мозга было много, и был он очень вкусным.
— Знаешь, как эти кости называются? — спросил я у Пашки.
— Кости, и все тут.
— Эх, ты! Это ж мослы! Понимаешь?
— Нет, — сказал Пашка. — А я и сам до сегодняшнего дня все забываю спросить, почему они мослами называются.
Долго мы с Пашкой болтали. Я ему рассказывал, как пищеблок устроен и почему пища вкусная бывает. Больше, конечно, выдумывал, потому что сам ничему не успел еще научиться.
О соли вспомнил только тогда, когда протрубил горн и отряды двинулись в столовую. Вскочил я, побежал на кухню, схватил с полочки соль и бросил ее в борщ. Хотел еще черпаком помешать, да, пока искал его, кастрюлю унесли к окошку, где выдача происходит, и стали разливать по тарелкам.
Тут как раз. Павел Васильевич пришел.
— Ну, молодец докладчик! — говорит. — Очень интересно про китайскую кухню рассказала. Девчонка дело знает. Я бы еще слушал, да регламент у нее кончился… Ну, а у тебя как дела, шеф-повар?
— Все в порядке! — говорю я.
— Тогда гуляй, — сказал Павел Васильевич и выпроводил меня в столовую.
Дежурные уже борщ по столам разнесли, и разговоры утихли. Заработали ложки. Пошел я между столами и смотрю, как ребята едят. Хожу и думаю: «Сейчас опять хвалить начнут. Тут уж я им скажу, что борщ сам варил». Только ребята почему-то сопят и косо на меня смотрят. А кое-кто ложки бросил. За столами младших отрядов шум начался. Я подошел к Пашке Снегиреву и спрашиваю:
— Ты чего борщ не ешь? Мослов объелся, что ли?
— Сам ты объелся! Ты лучше свой борщ попробуй. А тогда спрашивай.
— Ну и попробую…
— Попробуй, попробуй! — раздалось со всех сторон.
Взял я у Пашки ложку и хлебнул борща из его тарелки. Проглотил и чувствую, что всего меня внутри обожгло — чистая соль. Я хотел улыбнуться, но меня, видно, здорово перекосило, потому что ребята смеяться начали.
— Ну что, вкусно?
— Лезь в тарелку — соль добывай!
— Знаменитый шеф-повар!
А настоящий Ваня Ухов подошел, хлопнул меня ладонью по затылку и крикнул:
— Пересол на спине!
Тут все заорали: «Пересол на спине!» — и давай меня дубасить. В это время в столовой появились Павел Васильевич и Феня.
— Что случилось? За что они тебя? — спрашивает Павел Васильевич. .
— За то, что борщ соленый! — говорю.
— Как?! — возмутился Павел Васильевич. — А где вы были, Феня!
— Как это где! — обиделась тетя Феня. — Вы же мне велели за борщом присмотреть. Я солила и пробовала…
Тут мне все ясно стало. Выходит, пока я с Пашкой эти самые мослы грыз, тетя Феня борщ варила. Она же не знала, что Павел Васильевич это мне поручил. Вот мы вдвоем борщ и посолили.
А ребятам что? Они знают, что я сегодня шеф-повар, ну и давай меня за пересол благодарить по спине.
С третьим блюдом тоже чепуха вышла. Ребята на кухне так клубнику почистили, что ее только на три младших отряда хватило.
Павел Васильевич положение исправил. Он срочно из кладовой яблок выписал. И по две штуки тем дал, кому клубники не хватило.
После обеда время быстро к вечеру катится. В играх и массовках принимали участие все «пионеры» нулевого отряда. А на лагерном стадионе состоялась футбольная встреча: нулевой отряд с десятым играл, с самыми маленькими. Ну и смеху было!
На всех участках все благополучно прошло. В палатках и домиках чистота была образцовая, на территорию ни один родитель не проник, и все ребята проявили себя как отличные вожатые, педагоги и хозяйственники. Вот только со мной эта неприятность случилась. Хотел мне за это Коля Шибуков, как начальник лагеря, на вечерней линейке выговор закатить, но слова попросил Павел Васильевич и сказал, что Владимир Говорков не виноват, что вся вина на него одного ложится.
К торжественному спуску флага вызвали пионера нулевого отряда Ваню Ухова, то есть Абрама Соломоновича. Это всех удивило, потому что настоящего Ухова не за что было к мачте вызывать. Оказывается, Абрам Соломонович не смог долго бузить. Он по натуре человек спокойный и вежливый, без дела сидеть не мог, поэтому за время «тихого часа» он сочинил новую походную песню для нашего лагеря. И слова и музыку сам написал. За это его и вызвали к спуску флага. Нулевой отряд, уходя с линейки, пел эту песню. Там в припеве такие слова были:
Ребятам очень понравилась новая песня, и вообще все остались Днем самоуправления довольны. Даже я.
Росинант
У нас в пионерском лагере на хозяйственном дворе работал конь. Не очень старый, но очень тощий: все кости сосчитать можно. Этого коня нам подшефный колхоз на лето одолжил, потому что для тяжелых работ он уже не годился. А в лагере на нем всякую легкую поклажу возили: постельное белье, матрацы, койки, продукты и другую мелочь.
Заведовал конем комендант лагеря, дедушка Василий: он и ездил на нем и кормил его. Звали коня Росинантом. Кто и когда ему такое прозвище дал, неизвестно, только он на него охотно откликался. Крикнешь несколько раз: «Росинант! Росинант!..» — покажешь ему хлебную корочку, и он сразу подойдет… Я книгу про Дон-Кихота читал и знаю, что доблестный рыцарь ездил в походы на своем коне Росинанте, а его оруженосец Санчо Панса — на осле, таком же толстом, как он сам…
Городские ребята часто бегали на хозяйственный двор, чтобы посмотреть на Росинанта, подарить ему хлебную горбушку или пару морковок. В городе теперь редко лошадь увидишь, их автомобили вытеснили.
Прибежал я как-то с Пашкой Снегиревым на хозяйственный двор, чтобы покормить Росинанта с руки сахаром. Я уж и не помню, где Пашка пять кусков сахару раздобыл. Прибежали. Смотрим, стоит Росинант, запряженный в телегу, голову опустил, а дедушки Василия нету. Кладовщик бегает вокруг, хлопает себя руками по бедрам и кричит:
— Вот чехарда! Вот чехарда! Василий заболел, некому в колхоз за картошкой ехать. У меня сейчас выдача продуктов, а на обед картошки нету… Беда, беда!..
Мы с Пашкой переглянулись и сказали кладовщику:
— Разрешите, мы поедем? Мы в колхоз каждую неделю ходим, дорогу знаем.
— Э-э-э, дорогу-то он и сам, без вас знает, — сказал кладовщик и хлопнул Росинанта по костистому крупу. — А вот вас-то кто из лагеря отпустит?
Тут как раз подошла наша старшая вожатая Рая. Мы ей все подробно объяснили и сказали, что будем нести полную ответственность и за коня и за картошку.
— Нужно ехать, — сказала Рая. — Без картошки оставаться нельзя. Только кто ее вам в колхозе даст?
— Дадут, им дадут, — сказал кладовщик. — Я уже все оформил, только получить осталось. Им и погрузят, не беспокойтесь…
— А я не за них беспокоюсь, — сказала Рая. — Они никуда не денутся. А вот сумеют ли с конем справиться? Успеют ли вернуться, чтобы картошка к обеду поспела?
Тут уж мы наперебой начали старшую вожатую уговаривать:
— Справимся, не маленькие! Только бы нам позволили…
— Ладно, езжайте, но никуда с дороги не сворачивайте. Если за час картошки не привезете, все без обеда останутся. Поняли?
Мы страшно обрадовались. Пашка спрятал сахар в карман и говорит:
— Это на потом! Будем в дороге коня поощрять, чтоб лучше нас слушал.
Мы вскочили на телегу и вместе схватили вожжи.
— Я буду править! — заявил Пашка.
— Почему это ты?
— А потому, что, во-первых, сахар мой. А во-вторых, когда я у дедушки в деревне был, научился конем править… Вот если вожжи влево дернуть, он влево пойдет, если вправо, он вправо пойдет.
Росинант посмотрел синим глазом на Пашку и утвердительно кивнул головой. Мне пришлось согласиться.
— Но, но! — крикнул Пашка и хлопнул коня вожжами по спине.
И мы тронулись.
— Вот выедем за территорию, заставлю его рысцой бежать, — сказал Пашка.