Эдвин Хилл – На Диком Западе. Том 3 (страница 38)
И еще один удар нанес он врагу; потом вонзил томагавк ему в грудь, сорвал с его пояса нож для скальпирования и быстро, одним надрезом отделил кожу от головы индейца. Затем он сделал крестообразный надрез на груди, — традиционный знак страшного Дшиббенёнозе. Потом он с каким-то смешанным чувством неуспокоенного горя и нравственного удовлетворения посмотрел на скальпы, локоны и волосы своих собственных детей, убитых Венонгой, и, содрогнувшись, поспешно выбежал из Вигвама и ушел из деревни. Но в каком-то безумном, диком возбуждении не удержался он, чтобы не испустить пронзительного крика, который возвещал об исполнении давно желанной и наконец удовлетворенной мести. Крик его, пронесшийся в глубокой, молчаливой тишине ночи, разбудил не одного воина и не одну боязливую мать. Но подобные звуки были так обыкновенны в этой деревне, что крик квакера никого не обеспокоил надолго: женщины и воины снова погрузились в сон, а тело их предводителя холодело в собственном жилище, на голой земле, незамеченное и неотомщенное.
Глава XXII
Нападение
Роланд спал ночь беспокойно. Проснулся он рано утром от неимоверного шума, поднявшегося вдруг в деревне. Сперва послышался долгий, пронзительный, зловещий женский крик; ему в ответ раздался дикий мужской, а на этот отозвались и повторялись вновь и вновь другие голоса, и вслед за тем вся деревня как бы слилась в страшный вопль ужаса и отчаяния.
Пленник, который, конечно, не мог знать, в чем дело, поглядел на своих сторожей. Они тревожно вскочили при первом звуке, схватившись за оружие, и смотрели друг на друга в смущении и в каком-то напряженном ожидании. Крик повторился… Сотня голосов завыла, и воины бросились из хижины, оставив пленника в недоумении. Роланд между тем напрасно старался угадать, что произошло. В радости подумал он, что Том Бруце с отрядом кентуккийцев явился освободить несчастных пленников. Но эта радостная мысль вскоре исчезла, так как из всего этого шума индейцев не выделялось ни разу «ура» и не раздавалось ни одного выстрела, который возвестил бы о начале стычки. Однако Роланд заметил, что не одно только удивление и испуг вызывали этот шум. В неистовых голосах слышно было бешенство, и это чувство, по-видимому, передалось вскоре всем остальным и заглушило все другие ощущения.
В то время как шум еще продолжался, а Роланд терялся в догадках, к нему вдруг вошел Авель Доэ, испуганный, бледный.
— Капитан! — закричал он, — они убьют вас… Нельзя более медлить. Соглашайтесь на мои условия, и я сейчас же спасу вам жизнь. Вся деревня в смятении: мужчины, женщины, дети вопиют о крови, и нет человека, который бы остановил их в подобные минуты.
— Но… что случилось? — спросил Роланд.
— Небо и ад разверзлись, — продолжал Доэ. — Дшиббенёнозе был в деревне и убил вождя в его собственном жилище, у собственного очага. Венонга лежит мертвый на земле своей хижины, он скальпирован, с крестом на груди… Колдун ушел. Наверно, его освободил Дшиббенёнозе, а Венонга уж окоченел. Разве вы не слышите завываний? Дикари жаждут мести, и она постигнет вас! Они убьют вас, сожгут, разорвут в клочки. Это верно! Пройдет всего лишь минута — и они будут здесь, и тогда горе вам!
— А разве нет больше спасения? — спросил Роланд.
Казалось, кровь застыла у него в жилах, когда он услышал ужасный крик, раздававшийся все громче, как будто индейцы, как сумасшедшие, бежали по деревне, чтобы убить пленных.
— Только одно! — отвечал Доэ. — Примите мои условия, и я освобожу вас, или умру с вами. Ну, решайтесь же скорей, и я разрублю ваши ремни. Живей, живей! Слышите, как волки воют. Они уж близко. Давайте руки, я разрежу ремни… Хотите или нет?
— Я многое отдал бы, чтобы спасти себе жизнь! — возразил Роланд. — Но если я могу купить ее только позором и несчастьем Эдит, то по мне в тысячу раз лучше смерть!
— Да говорю же я вам, вы будете убиты! — горячился Доэ. — Они идут, а у меня нет ни малейшей охоты видеть вас заколотым у меня на глазах. Капитан, решайтесь скорей!
— Я уже сообщил вам свое решение и никогда не соглашусь на позор! — твердо заявил Роланд. — Никогда, говорю я, никогда!
Несмотря на отказ капитана, Доэ полагал, однако, что тот согласится на его условия: пока тот говорил, он уже разрезал ремни на его руках, хотел было разрезать и остальные, как вдруг более десятка краснокожих ворвались в вигвам, кинулись на Роланда, выли и подымали свои ножи и топоры, как-будто хотели разрубить его в куски. Таково, без сомнения, и было намерение некоторых из них: они нанесли бы ему несколько ударов, если бы старые и более спокойные воины не отстранили их, хотя и не без труда. Поднялся спор, кровавая, ожесточенная борьба, подобная борьбе стаи разъяренных собак над смертельно раненой пумой, которую все одновременно хотят разорвать в куски. Лишь несколько мгновений длилась яростная свалка; потом Роланд был схвачен тремя сильными шавниями и на руках унесен из вигвама. На улице он увидел толпу мужчин, женщин и детей, которые с яростью напали на него, били его палками, кололи ножами так бешено, так исступленно, что воины едва смогли защитить его от их нападений. Однако подоспели к ним на помощь еще другие, более осторожные люди и вынесли пленного.
Крики разбудили и Эдит, которая все еще находилась в вигваме Венонги. Крик старухи, жены Венонги, которая первая нашла труп, вызвал общую суматоху. Жители деревни врывались в вигвам в ужасе и смятении громко выли и подымали около Эдит такой гомон, который хоть мертвого мог бы разбудить. Она поднялась со своего ложа и слабая, подавленная, свернулась в темном конце вигвама, чтобы хоть таким образом укрыться от беспощадных существ, которые, как ей казалось, жаждали ее крови.
Страх ее увеличился еще более, когда в помещение вдруг ворвался человек и, схватив ее, кинулся с нею к выходу, а на ее отчаянные мольбы не убивать ее, отвечал хорошо знакомым ей голосом Браксли:
— Не бойтесь! Я пришел не затем, чтобы убить, а чтобы спасти вас. Обезумевшие индейцы убивают теперь всех, лишь бы они были белые, и потому мы должны бежать. Моя лошадь оседлана, леса открыты для всех, и я спасу вас!
Не обращая внимания на сопротивление Эдит, которая готова была скорее умереть, чем быть обязанной спасением мошеннику, вынес он ее из вигвама, крепко обхватил руками и поднял на стоящую наготове лошадь. Она стояла под вязом и вся дрожала от страха при том шуме, который наполнял площадь. Тут собралось теперь все население деревни, женщины и дети, молодые и старики, сильные и слабые, — и все в ярости кричали. Даже Эдит менее боялась Браксли, после того как ее взгляд упал на разъяренную орду, толпившуюся на площади вокруг кого-то, заслоняя его собою, между тем как другие зачем-то бешено прыгали, размахивая оружием, и издавали пронзительный и протяжный вой. Многие выходили из вигвама, и их вой, менее пронзительный, сменялся часто краткими жалобными возгласами. Они несли на руках чей-то труп. Сначала Эдит не могла догадаться, кто это был; но когда они приблизились, она в ужасе увидела индейца с окровавленной и обезображенной головой.
Но самое ужасное ожидало ее еще впереди. Вдова Венонги вдруг выскочила из вигвама, держа в руке головешку. Она подбежала к трупу мужа, посмотрела на него с минуту взглядом тигрицы, у которой только что отняли детеныша, потом вдруг издала вой, пронзительно пронесшийся по всей площади, подняла горевшую головешку себе на голову; волосы ее запылали ярким пламенем, и она побежала на середину площади, подобно фурии, наполняя воздух криком, на который толпа отвечала не менее диким и ужасным воем.
Когда народ расступился, Эдит увидела середину площади. Там находились двое пленных. Их прикрутили к столбам, привязали им руки высоко над головами, а под ногами подстелили вороха рисовой соломы, сена и т. п. То были белые. Дикие срывали с них одежду, тогда как другие все еще приносили охапками хворост и подкладывали его под пленных. В одном из прикованных людей Эдит ясно различила Ральфа Стакпола; в другом же с ужасом, оледенившим у нее в жилах кровь, узнала своего брата… Да, это Роланд! Она не ошиблась… Он был привязан к столбу и окружен толпами индейцев, с нетерпением ожидающих ужасного зрелища, тогда как вдова Венонги стояла на коленях у костра и уже поджигала его головней.
Пронзительный, жалобный крик Эдит при виде этого кошмарного зрелища, казалось, тронул бы даже каменные сердца. Но индейцы не знали ни сострадания, ни жалости: они как будто не слышали пронзительного крика девушки, или не обратили на него внимания. Сам Браксли, охваченный и потрясенный ужасным зрелищем, забыл на минуту о своем предприятии; но скоро он пришел в себя, обхватил Эдит крепче руками, из которых она было почти освободилась, пришпорил лошадь, и пустился в бегство. Никто из индейцев не заметил его, вероятно еще и потому, что он был одет по-индейски. Даже в бегстве своем он невольно еще раз бросил взгляд на жертву своего бесстыдного обмана. В это время на площади раздался общий крик радости; в кучке дров показалось пламя, и видно было, что казнь началась…
Да, началась! Но не за тем, чтобы продолжаться… Радостные крики дикарей еще потрясали воздух и будили эхо в соседних холмах, как вдруг раздались выстрелы, по крайней мере, из пятидесяти винтовок. В то же время прогремело «ура», и белые на лошадях с криками ворвались в деревню и произвели всеобщее смятение и ужас. Выстрелы повторились, и на площадь выскочили, по крайней мере, сто всадников на хороших лошадях. Кони были взмылены и едва не падали от устали. Вслед за ними шло вдвое большее число вооруженных пешеходов. Громкими, бодрыми криками отвечали они своему предводителю, ехавшему впереди.