Эдвард Томпсон – Виги и охотники. Происхождение Черного акта 1723 года (страница 9)

Из ремесленников в приходе проживали портные, плотники, ткачи, бондари, мясники, пекари, трактирщики и т. д. Но большинство жителей составляли фермеры и их работники. Поместье Уинкфилд охватывало больше половины прихода и располагало примерно сотней арендаторов по обычаю. До времен Генриха VIII оно принадлежало монастырю Абингдон, а когда последний был распущен, бо́льшую часть его земель раздали в пожалования от имени короны, за исключением Суинли, который был собственностью дочернего аббатства Стратфорд-ле-Боу. В царствование Якова I тогдашние лорды-владельцы поместья предоставили арендаторам необычайно широкие права, включая права на свой собственный строительный лес и право «выкапывать, брать и уносить торф, гравий, песок и суглинок, вереск, папоротник и дрок, где бы они ни находились на пустоши лорда»[115]. Вероятно, в результате таких послаблений в Уинкфилде имелось несколько песчаных карьеров и печей для обжига извести и кирпича, которые топились вереском. Как и в соседнем поместье Сандхерст, здесь также процветала торговля торфом, продававшимся за пределы прихода[116].

Вокруг права добывать дерн и заготавливать вереск в Уинкфилде разгорелся конфликт, который длился по меньшей мере уже столетие и должен был тянуться еще десятки лет. Это был один из тех трехсторонних споров между королем с его чиновниками, лордами поместья и арендаторами по обычаю (и постоянными жителями), в котором каждая сторона располагала документами и могла ссылаться на прецеденты, но который на практике решался силой и хитростью. Между 1717 и 1723 годами противостояние дошло до вооруженного столкновения. Апофеозом же юридического разбирательства конфликта стала тяжба между короной и лордами-помещиками в суде Казначейства несколькими годами ранее.

У нас есть возможность взглянуть на то, что происходило тогда, благодаря сохранившимся запискам, оставленным викарием Уинкфилда, преподобным Уиллом Уотерсоном[117]. Уотерсон, по-видимому, был исключительным приходским священником. Он появился в приходе в 1709 году в качестве старшего учителя школы Ранелаг – благотворительной школы, основанной графом Ранелагом специально для бедных детей из прихода. Он прослужил на поприще благотворительности пятьдесят лет и в школе обучал как детей бедняков, так и детей фригольдеров и йоменов (в качестве платных учеников). В 1717 году Уотерсон взял на себя также обязанности приходского викария, должность, которую он занимал независимо от какого-либо местного покровителя. Как приходской священник он считал «необходимой частью своего долга… интересоваться гражданским и политическим состоянием всего прихода, а также служить людям в церковном и духовном отношении». Таким образом, он содержал школу (часто сталкиваясь с большими трудностями), расследовал обоснованность расходования приходских взносов на благотворительность, а также заботился об общинных правах прихожан. Впервые приехав в Уинкфилд, Уотерсон обнаружил, что «люди не знали, на каком основании они держат свои участки и в каких отношениях они свободны от лесных законов либо подлежат их действию». Сначала он занялся своим собственным юридическим просвещением (используя документы в канцелярии Генерального инспектора и в Бодлианской библиотеке), а затем перешел к просвещению своих прихожан. Его влияние как хранителя приходской «памяти», а также в качестве учителя приходской школы, может быть – сколь бы прискорбным ни счел он сам такой результат, – даже каким-то образом отразилось на появлении «черных»[118].

Собственное мнение Уотерсона было недвусмысленным: «Свобода и лесные законы несовместимы». Записи с его соображениями насчет местных лордов-помещиков и владельцев парков большей частью были уничтожены, хотя сохранилось достаточно фрагментов, чтобы понять, что их автор сомневался в претензиях и даже в правах на собственность нескольких крупных лесных дворян и знати, причем явно был невысокого мнения об их достоинствах[119]: «Я не скажу больше ничего об их законных правах, – заканчивается один фрагмент, – не будет ни скромно, ни благоразумно просить их о покровительстве, на которое, пожалуй, небезопасно полагаться, получив его из их собственных рук»[120]. Его взгляды на «дерзость» служащих лесного хозяйства были недвусмысленными[121]. Вот что он рассказывал о конфликте вокруг прав Уинкфилда. Хотя можно привести множество прецедентов времен Елизаветы и Якова I, чтобы показать, что арендаторам предоставили широкие права и что приход, по крайней мере частично, освободили от действия лесного законодательства[122], тем не менее со времен Якова II лесные чиновники пытались посягать на эти права. Суинли Рейлз, огороженный участок окружностью в две мили и площадью в 191 акр, располагался посреди принадлежащей помещику пустоши на южной оконечности территории прихода. Этот участок принадлежал короне, но лесные власти стремились распространить свои права также на прилегающую территорию, для чего обозначили ее как «заповедный» или «зарезервированный участок», запретили там любую добычу вереска и дерна и установили столбы, чтобы обозначить свои претензии, так что «в конце концов он стал называться собственностью короны». После этого «жители прихода пришли к решению настаивать на своем праве, а потому и дальше резать там дерн». Это повлекло за собой в 1709 году иск Казначейства, по которому корона предъявила права на всю пустошь с ее выпасами и рыбными прудами. Но дорогостоящий судебный процесс не привел ни к какому решению, так как «представители короны сочли за лучшее отказаться от него, прежде чем дело дошло до слушания». По мнению Уотерсона и его прихожан, это показало, что со стороны короны «дело было необоснованным»[123].

Впрочем, вопрос еще не был решен. Без сомнения, опасаясь последствий неблагоприятного решения, генеральный атторней в 1712 году просто не явился в суд, и ответчикам из Уинкфилда предоставили «уйти без назначения новой даты слушания». Если бы все зависело от гражданского законодательства, решение было бы благоприятным для них и они без помех владели бы своей пустошью. Однако корона просто вернулась к тактике преследования в лесных судах, где принималось как факт то, что могло оспариваться в гражданских судах. Начиная с 1716 года в Суинли, Сандхерсте и Саннингхилле стало появляться множество исков о добыче дерна и вереска. И самое большое внимание было сосредоточено на Суинли. Когда король Георг нанес свой краткий визит в Виндзор в 1717 году, его повезли пострелять на Суинли Уок[124]; едва ли он очутился бы за столько миль от Виндзора, если бы полковник Негус не сопроводил его именно туда.

Тем временем на севере прихода Уинкфилд возникла новая угроза. Лесные власти решили пополнить численность могучих благородных оленей в Нью Лодж Уок. Этот лесной массив лежал между приходами Уинкфилд и Брэй и простирался до границы пахотных полей обоих приходов. Олени, как вспоминал Уилл Уотерсон, «стали невыносимой помехой для окрестных мест», а также причиной раздора между короной и приходом Брэй. Если они не сделались таким же источником неприятностей для Уинкфилда, то лишь благодаря удачному вмешательству мистера Роберта Эдвардса. Этот страдающий астмой лондонский торговец скобяными изделиями, стремясь обрести здоровье и дворянскую усадьбу, в 1709 году купил Уинкфилд Плейс. Когда Нью Лодж Уок заселили благородными оленями, Эдвардс купил за 600 фунтов земли между этими лесными угодьями и равниной Уинкфилд, «чтобы облегчить жизнь всем, у кого были земли на стороне Уинкфилда», а также чтобы охотиться самому. После покупки он «счел целесообразным соорудить вдоль общинных владений такую прочную неприступную изгородь, которая защищала бы от любых вторжений благородных оленей». За это (как мы видели) он был предан Сорокадневному суду, хотя большое жюри регардеров на заседании суда Суанимота 1717 года не нашло в деле оснований для предъявления обвинения. «Если человек заплатил за то, чтобы свободно владеть своей землей, – вопрошал Уотерсон, – что может ему помешать соорудить такую изгородь, какую заблагорассудится?» Без сомнения, таково было единодушное мнение прихода, показавшееся убедительным и регардерам.

Если в случае Суинли лесные власти, разочаровавшись в гражданских судах, прибегали к лесным судам, то в данном случае они попытались сделать обратное. Два года спустя, в 1719-м, полковник Негус и лесники обратились со своим иском к солиситору Казначейства, который рекомендовал действовать, обращаясь в Казначейство с официальными уголовными обвинениями[125]. Тем временем они прибегли к своим правам на упрощенное судопроизводство, ссылаясь на авторитет главного выездного судьи. Почти сорок лет спустя Уилл Уотерсон вспоминал о том времени, когда

люди не осмеливались ни срубить кустарник, ни свалить дерево без специальной лицензии от выездного судьи, что неизбежно сопровождалось как хлопотами, так и расходами. Случилось так, что один фермер вознамерился выкорчевать какую-то живую изгородь и приставил к ней работников, но их инструменты конфисковали, а их самих притащили в Лондон, чтобы привлечь к ответу за предполагаемое причинение вреда…[126].