Эдвард Томпсон – Виги и охотники. Происхождение Черного акта 1723 года (страница 10)
«Такие произвольные действия», продолжал он, позволяли властям «хозяйничать от имени короля» и лишали его симпатии подданных.
Без сомнения, добыча дерна наносила ущерб лесу. Полковник Негус жаловался, что она пугала оленей, почва была изрыта глубокими колеями от повозок, а возчики и резчики дерна пользовались случаем добывать дичь браконьерским способом[127]. Но с точки зрения аграрной экономики именно олени наносили ущерб, а король в своих собственных парках мог держать их сколько угодно. В любом случае корона, безусловно, пыталась превысить свои права[128], а лесные чиновники, возможно, действовали из соображений личной заинтересованности[129].
Однако эта проблема была не столь простой; здесь затрагивались иные интересы, помимо интересов населения лесных территорий, с одной стороны, и короны – с другой. Так, в то время как приход Уинкфилд добивался неограниченных общинных прав не только для своих собственных фригольдеров и арендаторов по обычаю, но и для всего населения, с не меньшим старанием он стремился лишить этого права жителей соседнего прихода Уорфилд[130]. Более того, интересы фермеров Уинкфилда и его поместных лордов не совпадали. Обе стороны, конечно, хотели отвергнуть претензии короны. Но едва ли в интересах владельцев поместий было отстаивать весьма обширные притязания жителей на пустоши – притязания, которые основывались на обычаях, утвержденных судебными решениями во времена Якова I.
К 1717 году поместье Уинкфилд Мэнор превратилось в мелкое, слабое и раздробленное владение. Одна девятая часть принадлежала Грею Невиллу из Биллингбера, близ Туайфорда, о котором мы не знаем ничего – или почти ничего[131]. Восемь девятых принадлежали Энтони Мику, который также жил за пределами прихода, в Брэе, и который, по-видимому, владел только двумя или тремя фермами в Уинкфилде[132]. Вряд ли это была прибыльная собственность для кого-либо из них. Их годовой доход от полученного от их арендаторов-фригольдеров фиксированного налога на землю составлял 16 фунтов 9 шиллингов и 6 пенсов; к этому могли прибавляться еще 4 или 5 фунтов стерлингов в год от штрафов, судебных сборов, продажи дерна и т. д.[133] Наиболее ценными активами поместья, по-видимому, были семь или восемь прудов для разведения рыбы (карпа и форели), один из которых был достаточно велик, чтобы привлекать к себе водоплавающих птиц. С тех пор как в 1712 году лорды-помещики были освобождены от ответственности перед Казначейством, они приступили к расширению своих прудов и наверняка затопляли карьеры, откуда жители брали гравий и торф[134]. Вода неизбежно уничтожала права простых общинников и на выпасы, и на добычу торфа, и это может в какой-то мере объяснить, почему рыбные пруды стали одной из целей «черных» браконьеров. В любом случае такая инициатива мало помогла Мику выбраться из финансовых затруднений. В 1724 году, после эпизода с «черными», он устал от этих забот и попытался продать короне свои восемь девятых поместья. Поскольку выяснилось, что он еще раньше (в 1721-м) заложил поместье некоему мистеру Роджерсу (под залог долга в 360 фунтов стерлингов) на 500 лет, мы пока еще не можем установить, чем кончилось дело[135].
Таким образом, йомены Уинкфилда – фригольдеры и арендаторы по обычаю – находились в конфликте по поводу общинных прав как с лесными властями, так и со своими собственными лордами поместий; а поскольку эти права были обширными и распространялись на всех жителей, то крестьяне, скорее всего, принимали сторону йоменов. В поместье Сандхерст, на юге, вероятно, сложились отношения, похожие на упомянутые выше, и аналогичная конфликтная ситуация, но в этом приходе не нашлось школьного учителя-викария, который мог бы записать его историю. Здесь также – как и в Уокингеме, Финчхэмпстеде и Истхэмпстеде – мы встречаем конфликты из-за права на добычу торфа, причиной которых являются приказы об ограничении прежних – еще времен короля Якова II – правил пользования[136]. Здесь перед нами также, по-видимому, слабый и стесненный в финансах владелец поместья. Этот лорд, Томас Солмс, претендовал на право ежегодно забирать один акр торфа с одного из трех лесных участков: Вайлмир Боттом, Китхоулс Боттом или Мерк. За ним наблюдал не только полковник Негус, но и его собственные фригольдеры и арендаторы, которые, если он выбирал слишком много торфа, сбрасывали лишнее обратно в яму[137].
В сентябре 1717 года перед судом Суанимота предстали Роберт Шортер, его сын и еще два человека по обвинению в нарезании дерна в Сандхерсте по приказу Томаса Солмса. Через шесть лет Шортеру суждено было умереть в тюрьме как осужденному «черному» браконьеру, его сын находился в бегах, а о его брате Уильяме, тоже беглом, заговорили как о «короле» виндзорских «черных». Перед тем же судом предстал Джон Перримэн из Брэя за незаконное возведение изгородей высотой в десять футов вокруг собственной земли, которые мешали охоте и препятствовали доступу оленей к корму; его также ждало обвинение как отъявленного «черного» браконьера. Томас Хэтч-младший, преданный тому же суду за резку вереска в Винкфилде, в «укромных местах, где плодятся и кормятся» олени, в дальнейшем как «черный» окончил свои дни на виселице. Джеймса Барлоу из Уинкфилда, поставщика продовольствия, представшего перед тем же судом за строительство сарая для повозок и огораживание четырех поулов земли[138], ожидало обвинение не только как «черного», но и как подозреваемого якобита. Томас Стэнуэй-старший и его сын вместе с Уильямом Ди, приходским секретарем, также были обвинены (на более раннем судебном заседании) в том, что срезали и унесли груз вереска с заповедного участка рядом с Суинли Рейлз – с тех самых земель, права на которые корона не смогла установить в суде Казначейства. Томас Стэнуэй-младший в дальнейшем стал беглецом и человеком вне закона и обвинялся, вместе с Хэтчем, в соучастии в убийстве сына лесника. Несомненно, суд Суанимота в сентябре 1717 года свел вместе этих людей в таких ролях, для которых они уже давно были предназначены. В тот радостный день торжественного приема в честь Ганноверской династии, когда король угощал «конфитюрами», здесь зародилось объединение другого рода[139].
«Черные» не оставили ни манифеста, ни внятного объяснения своих мотивов; не сохранилось даже достаточного количества показаний по существу, по которым мы могли бы восстановить их дело. Следовательно, нам тем более необходимо поместить имеющиеся данные в наиболее полный контекст, дабы из этого контекста и действий «черных» сделать выводы об их мотивации. Конечно, эти побуждения всегда останутся в какой-то степени неясными. Но начиная с 1717 года действия «черных» предельно понятны: они угрожали лесным чиновникам и нападали на оленей в лесу.
2. Виндзорские «черные»
Со статистикой поголовья оленей в Виндзорском лесу дело обстоит лучше, чем с данными о людях, исконно в нем живших. Лесники проводили ежегодный подсчет животных, сохранились ордера на санкционированный отстрел и выбраковку. Опираясь на эти и другие источники, можно высказать некоторые соображения количественного порядка.
Согласно обследованию, проведенному Норденом в 1607 году, в Виндзорском лесу (исключая Большой и Малый парки Виндзора и те лесные территории в Суррее, которые позже были переведены на положение обычных земель) обитало 377 благородных оленей и 2689 ланей[140]. Из-за строгостей в соблюдении лесного законодательства, введенных во время правления Карла I[141], в обществе накопилось огромное недовольство, и наконец, в 1640 году большое жюри Беркшира выступило с петицией против «безудержного роста численности оленей, из-за которых, если позволить этому продолжаться еще несколько лет, не останется ни пищи, ни места для всех других существ в лесу»[142]
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.