Эдвард Т – Я, мой соул и все-все-все (страница 5)

Но та душа была очень светлой и доброй. Гошка был хорошим другом.

Он классно играл на гитаре, пел. И несмотря на то, что учился он как попало, он был очень умным.

Потом, во взрослой жизни мы друг друга не раз выручали. Но общались уже значительно реже. Гошка работал в какой-то конторе, имел бизнес. Серега жил и работал в Воркуте, в Перми бывал очень редко.

И вдруг Гошка заболел лейкозом. Я узнал об этом, когда привел младшую дочь на занятия в детский театр. Гоша позвонил мне после долгой паузы в общении на мобильный.

Конечно, для меня это был удар. Но помочь я ничем не мог.

Мы стали часто общаться по телефону. Гораздо чаще, чем до этого. Но заставить себя навестить его в больнице я не мог. Мне было очень страшно увидеть Гошку, которого я помнил, каким-то иным. Особенно, зная его диагноз и прогноз, который диагнозу соответствовал. Особенно, зная, что ничем помочь невозможно.

Я долго мучился, пытаясь преодолеть свою трусость. И мне помогла моя любимая. Она сказала: «Надо к нему сходить. Пойдем вместе.»

И вот мы вдвоем с Олей приехали к нему в больницу.

Гошка как раз выходил из душа, когда мы входили в палату.

Он сильно изменился. Растолстел от терапии, был рыхлый, отечный, двигался тяжело. Он был спокоен, взгляд его не был, как раньше, веселым и бесшабашным. Он был просто спокоен. Он все знал. Но это был все-таки он, наш Гоша.

Мы поговорили, стараясь хоть как-то поднять ему настроение. Он даже пошутил пару раз.

За ним ухаживала его мама Бэлла. У нее был взгляд побитой собаки.

Наутро мама Бэлла позвонила мне и сообщила, что Гоша умер.

Я часто думаю о том, что из-за своей трусости я мог просто не приехать и не увидеться с ним… А Серега наверняка бы часто его проведывал, будь он здесь, ведь они с Гошей были более близки.

Но – Бог лучше нас знает, что, когда и как должно быть. И я навсегда благодарен моей Оле за то, что она притащила меня к Гошке и я смог увидеться с ним напоследок… Как будто он только нас и ждал…

Мы познакомились летом, когда я пришел на школьную площадку позаниматься на снарядах, «подкачнуться».

Я тогда уже был студентом. Жил у бабули, и похаживал к этой нагорновской школе, чтобы разогнать кровь и подправить фигуру.

Два школяра, один довольно жилистый, другой – порыхлей и попухлей, часто бывали на той спортивной площадке. Они внимательно наблюдали мои экзерсисы и иногда спрашивали совета на тему «с чего начать и как качать». Конечно, мне было лестно их внимание.

Постепенно мы познакомились поближе. С жилистым пареньком, его звали, как и меня, Эдиком, мы подружились. Да так подружились, что стали почти как братья. Он даже стал в какой-то мере моим воспитанником. У нас было много общего: интерес к восточным боевым искусствам, кино, да и просто с ним было как-то тепло, такой он был человек. Пока я учился, мы общались очень часто, ходили друг к другу в гости. Потом, когда я окончил институт, женился, мы вместе занимались ушу. Эдька бывал у нас в гостях, очень любил нашу старшенькую. Она отвечала ему взаимностью.

В-общем, Эдик стал практически членом семьи. Можно сказать, мы ему многим обязаны. Он часто нас выручал. Например, когда я был на учебе в Москве во время путча, Эдик помогал моей Оле управляться с заболевшим маленьким сыном, практически жил у нас.

Когда мы уже были совсем взрослыми, мы стали общаться реже. У Эдьки была своя компания, они жили и развлекались по-другому, не так, как мы. И хоть мы всегда были там желанными гостями, все же мы были разными. В-общем, так или иначе, мы несколько отдалились.

Почему «Кот»? Так мы звали Эдьку, сократив его фамилию.

Однажды Эдька позвонил и сказал, что у него рак. Ему тогда было всего сорок лет. Рак оказался очень злой, это называется «недифференцированный рак желудка».

Узнав об этом, мы конечно же были в шоке. И – снова ничем невозможно помочь.

Чтобы не мучить своих домашних, Эдька Кот ушел умирать в хоспис.

И я смалодушничал в очередной раз. Я не смог даже навестить его. Я не представлял, как себя вести. Что говорить, что делать. Я не нашел в себе достаточно мужества, чтобы хотя бы повидать его. На работе я насмотрелся на то, что с людьми делает этот рак, поэтому я даже представить себе не решался, что происходит с Эдькой, не то, чтобы увидеть это воочию…

У Эдьки Кота был верный друг, с которым они вместе учились в технаре, звали его Серега Злодей. Злодей он тоже был не настоящий, а по прозвищу, измененной фамилии. Очень хороший парень. Так вот он, Злодей, был с Эдькой до самого конца. Он чуть ли не каждый день навещал его в хосписе, возил ему все, что Эдька хотел, но не мог поесть. Я благодарен ему, что он сделал то, что должен был, но не сделал я, испугавшись боли.

Эдька умер на Пасху.

Все, кто его знал, вспоминают его с любовью. И наша семья тоже.

Страшна не сама смерть. Страшно все, что с ней связано – потеря, пустота, образующаяся на месте дорогого человека. Болезнь, травма, ведущая к смерти. То, что мы чувствуем, когда она приближается.

Самой смерти нет. Я верю в это. Есть переход. И я надеюсь, что он не страшен и не болезнен. Я хочу в это верить.

И я очень надеюсь, что мои любимые друзья, которых я не проводил в момент этого перехода, простят меня. Когда мы встретимся там, по ту сторону.

Очень надеюсь.

Я – единственный сын музыкального педагога и инженера.

Это наложило на мое детство определенный отпечаток.

Наверное, все мы понимаем, что педагоги не прекращают быть профессионалами своего дела, даже выйдя с работы и придя домой. Теперь это в совокупности с другими проявлениями называют «профдеформация».

То есть, мама-педагог, придя домой, очень часто по инерции продолжает исполнять свой профессиональный долг, как будто она все еще на работе.

Я знаю многих детей из таких семей. Дети учителей, директоров школ, детсадовских воспитателей. Это – несчастные дети.

Не избежал этой участи и я. Только дело касалось музыкального воспитания меня как подрастающего поколения. И началось это еще с ясельного возраста, то есть с того момента, как я начал себя осознавать.

Мало того, что мама была музыкальным работником, она была еще и районным методистом по музыкальному воспитанию дошкольников… Представляете?

Припоминаю один из многих эпизодов.

Однажды мы с мамой ездили в Анапу. Мама в качестве музработника летнего лагеря, я – в качестве ее примерно четырехлетнего сына. Из всего этого замечательного отдыха на Черном море вспоминается следующее.

Я стою на летней открытой сцене лагеря. Мама – на рабочем месте концертмейстера, за пианино.

На скамьях – зрители, воспитанники лагеря, детвора. Смотрят на меня. Страшно…

Мама играет вступление к какой-то детской песне, которую я должен исполнять.

Вступление закончилось. Я не исполняю, ибо…не знаю, почему.

Мама начинает вступление вновь. Эффект тот же. В зрительном зале начинаются смешки.

Мама нервничает. Я в панике.

Мама начинает кричать. Я начинаю тихонько, а потом и в голос, плакать.

Концерт сорван. Я наказан. И приобретаю стойкий иммунитет против сцены, публичного пения и занятий музыкой.

И в своей взрослой жизни, став отцом, стараюсь ни в чем не принуждать своих детей. Возможно, иногда все же принуждал, но, благодаря моей прекрасной жене, моей возлюбленной Леле, потомственной ведьме (женщине с чрезвычайно развитой интуицией и не менее развитой эмпатией), быстро понимал бесперспективность и вредность этого подхода, и не повторял больше этой ошибки. Что и позволило нашим талантливым детям реализоваться.

Как уже сказано выше, я влюблялся часто до чрезвычайности. В детстве, отрочестве, юности. Сначала это была детская неутоленная страсть к всему красивому, в данном случае – к девочкам, которые являлись для меня эталоном красоты. Я, конечно, тогда не знал таких красивых слов, но чувствовал, очевидно, именно так.

Когда я вступил в свой трижды клятый подростковый возраст, когда гормоны бурным весенним потоком сносят неустойчивую подростковую башню, я влюблялся еще чаще и еще более бурно. И, естественно, опять в красивых по моему эстетическому рейтингу девочек.

Это продолжалось и в студенчестве, когда башня уже, казалось бы, несколько стабилизировалась, и я пару раз готов был жениться, в силу природной скромности сохраняя при этом девственность. И о роли Судьбы и Личности… Спасибо, Господи, что ты не дал мне жениться не на той и не тогда!

Я даже несколько раз дрался из-за предметов своей страсти. Однажды – даже с лучшим своим другом.

Но женился я на той, красоту которой я сначала даже не увидел.

Я увидел и осознал эту красоту только в тот момент, когда эта девушка внушила мне огромное уважение. И, как потом я узнал от уже моей жены, она испытала те же чувства и сделала те же открытия в отношении меня. Ну, или очень похожие.

И теперь, уже много лет, для меня не стоит этот вопрос: что важнее в семейной жизни – любовь или уважение? Важнее всего – чтобы и то, и другое в отношениях имело равное представительство.

В конце девяностых – начале нулевых жизнь в стране была довольно неспокойная.

И, как во всякий переломный момент истории, в нашей матушке России во весь рост встал вопрос: «А ПОГРОМЫ БУДУТ?»

Я, выросший в семье отца еврея и мамы, условно русской, всегда считал, что я внешне – вылитый русак, так как лицом больше походил на маму. При этом я совершенно не осознавал себя как еврея, понятия не имел о культуре богоизбранного народа и его вере. В-общем, я был русский советский еврей