Эдвард Т – Перстненосцы, или Не разговаривай с Д. (страница 1)
Перстненосцы, или Не разговаривай с Д.
Глава
Пролог
Утром операционного дня нейрохирург Гинзбург А.В., врач высшей категории, доктор наук, имеющий хирургический стаж более двадцати лет, войдя в операционную и подойдя к столу, на котором лежал больной в наркозе с выбритыми в операционном поле на голове волосами, отказался начинать плановую операцию. Операционная бригада впала в тихий шок: такое можно было бы ожидать от какого-нибудь практиканта, начинающего хирурга, но Гинзбург…
Его пытались привести в чувство нашатырем, но, как только он видел скальпель, с ним приключался приступ настоящей паники. Он тихо шептал: «Нет-нет, я же могу его зарезать… Нет, я не хочу! Простите меня, я не могу!» и судорожно прятал за спину свои умелые нейрохирургические руки, столько раз спасавшие человеческую жизнь. Глаза его норовили закатиться под крышку черепа, стараясь спрятаться там от действительности, а сам он, удерживаемый крепкими руками ассистентов, пытался упасть в обморок.
В операционную срочно вызвали другого хирурга.
Гинзбург буквально сбежал из клиники. Причем не на собственном «гелике», стоявшем на парковке для сотрудников, а вызвал такси. Все, кто его видел, потом говорили, что вид у него был абсолютно потерянный, так что многие просто не узнавали в нем еще вчера уверенного в себе импозантного мужчину, хирурга от бога, на счету которого было столько успешных операций, что о неуспешных не вспоминали даже его завистники. И, проходя неверной походкой по больничным коридорам, спотыкаясь на лестнице, садясь в подъехавшее к входу такси, он шептал: «Нет-нет! Я не хочу… я не буду…».
Кандидат физико-математических наук Ардов О.Н., весьма подающий надежды член научного сообщества, яркий представитель племени молодых ученых, потомственный интеллигент, во время дискуссии с коллегой по вопросам перспектив развития нано-технологий внезапно набросился на оппонента с кулаками и криком «Ах ты, сволочь!».
Остановить его никто не успел по причине полной неожиданности для присутствующих и дикой нелепости происходящего. В связи с этим, пострадавший за несогласие с научной точкой зрения взбесившегося кандидата наук, оппонент в тяжелом состоянии с множественными травмами головы был доставлен бригадой «скорой помощи» в отделение нейротравмы. А сам ученый рукосуй – вызванным нарядом полиции – в ближайший отдел.
– Саня, я тебя не узнаю! Что за хрень? – гендиректор компании «Инвест-Трейд» Андрей Петрович Старостин в недоумении смотрел на своего лучшего продавана, начальника отдела продаж, А.В. Сливченко. И продолжал свою мысль:
– Ты же всегда такие сделки как орешки щелкал! Что происходит? – тревога в голосе гендира росла с каждой секундой.
Перед его широченным столом стоял высокий, ссутуленный молодой мужчина. На лице вопрошаемого застыло странное для всех, кто его знал по работе и в быту, выражение неуверенности и сомнения. Лоб его был весь в каплях пота. Одним словом – душераздирающе жалкое зрелище. Руки были нервно сжаты в подобие кулаков, и в них не было и сотой доли той энергии, которую генеральный обычно наблюдал в этом напористом и циничном эффективном менеджере, о котором с восхищением и завистью говорили, что он «может обуть кого угодно», и на котором до сегодняшнего дня держались продажи фирмы.
– Я не смогу, Андрей Петрович, я не смогу… Я все испорчу, я чувствую… Произойдет что-то плохое… – Саня, он же Александр, дрожащей рукой достал из кармана мятый носовой платок и, тяжело вздыхая, вытер со лба обильный пот.
– Саня, я не понимаю… Короче, иди домой, выпей, проспись. Переговоры я перенесу. Сколько тебе надо времени?
– Я не знаю. Андрей Петрович, я не знаю…– Саня нервным движением расстегнул ворот модной рубашки и трудно сглотнул. – Можно воды?
– Ты что, с похмелья? Меру знай! Работа не должна страдать! Уволю к хренам собачьим! – Старостин отвел глаза. Он прекрасно понимал, что никогда не уволит и даже не накажет этого раздолбая, приносившего львиную долю прибыли всей компании.
– Не пил я! Я не знаю, что это. Дайте мне отгулы, у меня там накопилось. Пожалуйста…
– Да что ж с тобой делать-то! Придется… Ай, иди уже отсюда! Неделю тебе на поправку! В понедельник чтоб как штык!
Саня неуверенной походкой, как побитый пес, левой рукой держась за область сердца, медленно покинул директорский кабинет.
Старостин с недоумением смотрел ему в спину и думал: «Ну ни хренасе, эк его перевернуло!.. Что делать-то теперь?! Какой продажник был – и вот те на…»
Происходило что-то абсолютно непонятное.
Глава 1
От мучительных размышлений гудела голова. Было ощущение, что в нее забрался кто-то и путает, путает мои мысли, как будто запутывает след. Причем запутывает весьма умело, петляет, скачет с одной мысли на другую, внезапно прерывает цепочку логических построений, и тогда они рассыпаются и теряются в тумане, будто их и не было. И это постоянно звучащее в моей голове «Вернись…Вернись!»…
«Ну-ну, путай, путай, я ведь знаю, кто ты! Я никогда не вернусь! Ты больше не сможешь меня использовать!» – сказал я мысленно и взял себя в руки.
А это было ох, как нелегко. Во всем теле была слабость, которая просто валила меня с ног. Адски болел живот. Было ощущение, как будто в желудке поселился какой-то вечно голодный грызун, который вгрызается в свое обиталище, пытаясь насытиться. Да, я знал, что это за «грызун»…
Надо срочно поговорить с кем-то умным. Кто точно не станет докладывать обо мне «куда следует». Туда, где все куплены. Туда, где все – члены клуба…
Сама собой возникла мысль: А батюшка? Я решил аккуратно навести о нем справки у местных прихожан.
Звали его отец Владимир. Выходило, что священник – человек достойный: все, как сговорившись, отзывались о нем очень уважительно, мол, и советом помогает, и доходчивый, теплый человек. И за веру православную радеет, вон, храм восстанавливает, в мутных делах никак не замаран, в селе ведь не спрячешься, все про всех знают, а про кого не знают – про тех догадываются.
Пожалуй, как раз такой человек мне и нужен. Да и все равно мне больше не к кому и некуда податься. Значит – судьба.
Времени терять было нельзя, его, похоже, у меня осталось совсем немного. Тело уже отказывалось служить мне, слабость и апатия последние месяцы были моим обычным состоянием. И эти боли…
Собравшись с силами, я, как мог быстро, поспешил в церковь.
Снаружи храм был весь в простых деревянных лесах. Везде были признаки ведущихся работ. Никакой техники нигде видно не было, из чего следовало, что в наше время, как ни странно, денег на восстановление у священника и его паствы – не очень разгуляешься. Значит, батюшка со спонсорами богатыми, бандитами и властью не водится. И это очень хорошо.
Храм и внутри еще не был полностью восстановлен: пол, судя по всему, был временный и представлял собой простые доски, пока еще не пригнанные и не струганные особо, стены еще не везде были даже оштукатурены, а кое-где сквозь старую штукатурку проглядывали едва различимые лики. Но на стенах висели иконы, в храме был алтарь, священник, молились люди.
Да, что-то особенное присутствовало в храме. Войдя, я почувствовал себя непривычно хорошо. Да, за последние два года мне ни минуты не было так хорошо и спокойно, как здесь и сейчас…
Шла служба. Отец Владимир говорил, певчие пели, прихожане слушали и в определенные моменты крестились. Получалось очень слитно и складно, все молящиеся были как один организм. В воздухе витал приятный, чуть сладковатый запах. «Наверное, ладан» – догадался я, вспомнив, что именно его боятся черти. И это хорошо, что боятся.
Свечи горели чуть подрагивающим пламенем. Строго и вопрошающе прямо в душу смотрели со стен иконы. Моя рука как будто сама собой потянулась к голове и медленно, словно боясь спугнуть что-то очень важное и трепетное, сняла с нее кепку.
Служба кончилась. Люди, только что все вместе молившиеся, по одному подходили к священнику, стоящему рядом с тумбой, на которой лежала очень старая, судя по ее виду, книга.
Отец Владимир негромко читал какую-то молитву, из которой я мог понять лишь, что он – свидетель покаяния. Потом батюшка говорил: «Покайся, сын мой.», или «Покайся, дочь моя».
И люди тихо говорили что-то, и было видно, что это очень важно для них.
Затем многие из них вставали на колени, и отец Владимир накрывал их головы концом длинной, красиво расшитой широкой ленты, висящей на его шее и плечах. И что-то им негромко говорил. И они отвечали ему так же негромко, поэтому я ничего не слышал. Из-под ленты люди выходили уже как будто чуточку другими, нежели входили под нее. У многих в глазах было влажно, а выражение лица их я назвал бы успокоенным и посветлевшим. Они целовали крест и отходили, уступая место следующему в очереди… Как же я им завидовал!..
Когда все закончилось и люди разошлись, отец Владимир подошел ко мне и спросил негромко:
– Здравствуйте, сын мой.
– Здравствуйте, батюшка – ответил я.
Зорко, как иконы со стен, взглянув мне прямо в глаза, он сказал:
– Вижу, у вас ко мне какое-то важное дело.
– Да, отец Владимир, я бы хотел посоветоваться по одному важному для меня вопросу.
– По вопросу веры? Или за советом по мирскому делу?
Тут я задумался. Действительно, по какому? Верующий ли я? И к чему отнести все, что со мной произошло?