Эдвард Сент-Обин – Патрик Мелроуз. Книга 1 (страница 24)

Плохая новость

Посвящается Ди

Патрик притворялся спящим, надеясь, что соседнее место останется свободным, но скоро услышал, как на багажную полку убирают «дипломат». Нехотя открыв глаза, он увидел перед собой крупного курносого мужчину.

— Эрл Хаммер, — представился тот и протянул руку в россыпи веснушек под густыми светлыми волосами. — Как я понимаю, мы с вами соседи на этот перелет.

— Патрик Мелроуз, — механически ответил Патрик, протягивая мистеру Хаммеру липкую, чуть дрожащую руку.

Вчера ранним вечером ему позвонил из Нью-Йорка Джордж Уотфорд.

— Патрик, мой дорогой, — протянул он напряженным голосом, чуть запаздывающим в пути через Атлантический океан. — Боюсь, у меня для тебя ужасные новости. Твой отец умер позавчера ночью у себя в номере. Я не мог дозвониться ни тебе, ни твоей матери — она, кажется, в Чаде с Фондом защиты детей, но мне нет надобности описывать свои чувства — ты сам знаешь, что я обожал твоего отца. Удивительно, как раз в день его смерти мы должны были встретиться за ланчем в клубе «Ключ», но он, разумеется, не пришел, я еще, помню, удивлялся, как это на него не похоже. Для тебя это наверняка страшный удар. Ты знаешь, Патрик, его все любили. Я сказал некоторым членам клуба и слугам, они жутко расстроились.

— Где он сейчас? — холодно спросил Патрик.

— В похоронном бюро Фрэнка Э. Макдональда на Медисон-авеню, очень приличное место, как я понимаю, самое здесь популярное, туда всех кладут.

Патрик пообещал Джорджу позвонить, как только прилетит в Нью-Йорк.

— Прости, что вынужден был тебя огорчить, — сказал Джордж. — В это трудное время тебе понадобится все твое мужество.

— Спасибо, что позвонили, — ответил Патрик. — Завтра увидимся.

— До встречи, мой дорогой.

Патрик отложил шприц, который промывал, и замер перед телефоном. Плохая ли это новость? Быть может, ему потребуется все мужество, чтобы не пуститься в пляс на улице и не скалиться во весь рот. В грязные окна квартиры лился солнечный свет. Снаружи, на Эннисмор-Гарденз, листья платанов резали глаза неприятно яркой зеленью.

Патрик резко вскочил.

— Тебе это с рук не сойдет, — мстительно пробормотал он.

Закатанный рукав рубашки скользнул вниз, впитав капельку крови в сгибе локтя.

— Знаете, Падди, — сказал Эрл, хотя никто никогда не называл Патрика «Падди», — я заработал чертову уйму денег и решил, что пришло время пожить в свое удовольствие.

Они летели всего полчаса, а «Падди» был уже лучшим другом Эрла.

— Очень мудро с вашей стороны, — выговорил Патрик.

— Я снял квартиру на побережье в Монте-Карло и дом в холмах неподалеку от Монако. Очаровательный домик. — Эрл покачал головой, словно не веря собственным словам. — Нанял английского дворецкого. Представляете, он мне говорит, какой спортивный пиджак надеть. И у меня наконец-то появилось свободное время, чтобы читать «Уолл-стрит джорнал» от корки до корки.

— Упоительная свобода, — заметил Патрик.

— Это потрясающе! И еще я сейчас читаю невероятно интересную книжку, «Мегатренды». И еще древнекитайскую про искусство войны. Вы войной интересуетесь?

— Не особенно.

— У меня тут, конечно, личное пристрастие: я был во Вьетнаме, — произнес Эрл, глядя в иллюминатор.

— И как вам?

— Очень здорово было, — улыбнулся Эрл.

— Сожалений не осталось?

— Я вам скажу, Падди, о чем я сожалею — о том, что нас ограничивали в выборе целей. Летишь над портом, видишь, из танкера переливают нефть, и знаешь, что это для Вьетконга, а отбомбиться не можешь. До сих пор как вспомню, так зло берет. — Эрл, которого, казалось, изумляло все, что он говорит, пожал плечами.

В ушах у Патрика зазвучала отцовская музыка — отчетливо и громко, как звук бьющегося стекла. Он отвернулся к проходу, но кипучая жизненная энергия соседа скоро прогнала звуковую галлюцинацию.

— Падди, а вы бывали в клубе «Таити» в Сен-Тропе? Потрясающее местечко! Я там снял двух танцовщиц. — Эрл на пол-октавы понизил голос, как того требовал доверительный мужской разговор. — Знаете, что я вам скажу? Я люблю трахаться. Еще как люблю! — воскликнул он. — Но просто силищи недостаточно, вы ведь понимаете, о чем я? Нужно еще это самое, в голове. Я трахал этих двух танцовщиц, они были фантастические, такое тело, такая красота, а кончить не мог. Вы понимаете, о чем я?

— У вас не было этого самого, в голове, — предположил Патрик.

— Да! У меня не было этого самого, в голове, — подтвердил Эрл.

Возможно, именно этого самого, в голове, не хватало Дебби. Вчера вечером он позвонил ей сказать о смерти отца.

— Господи, ужас какой, — выговорила она. — Я сейчас приеду.

В ее голосе сквозила нервозность — наследственная боязнь оконфузиться. При таких родителях неудивительно, что смущение стало главным ее чувством. Отец Дебби, австралийский художник по имени Питер Хикманн, был феноменальным занудой. Как-то в присутствии Патрика он начал анекдот из жизни со слов: «Это напомнило мне мою лучшую историю про буйабес». Через полчаса Патрик мог только мысленно поздравить себя с тем, что остальные истории Питера про буйабес еще хуже.

Мать Дебби, невротичка с движениями словно у жука-палочника на батарейках, мечтала о положении в обществе, которого не могла достичь, покуда рядом отсвечивал Питер со своими историями про буйабес. Известный профессиональный организатор торжеств, она имела глупость следовать собственным рекомендациям. Хрупкая безупречность ее приемов рассыпáлась в прах, как только живые гости вступали на безвоздушную арену ее гостиной. Подобно альпинисту, испускающему дух в нижнем лагере, она передала Дебби свой завет: лезть вверх. Миссис Хикманн прощала Патрику бессмысленность его существования и нездоровый цвет лица за доход в сто тысяч фунтов годовых и тот факт, что его семейство, хоть и не ударило с тех пор пальцем о палец, наблюдало нормандское вторжение со стороны победителей. В конце концов, рассуждала она, Патрику всего двадцать два.

Тем временем Питер все так же коллекционировал забавные случаи и рассказывал истории из жизни своей дочери в быстро пустеющем баре клуба «Травеллерз», куда его приняли через сорок лет настойчивых просьб — не иначе как в минуту слабости, о которой члены клуба, принужденные выслушивать его монологи, теперь горько сожалели.

Отговорив Дебби приезжать, Патрик вышел прогуляться в Гайд-парк. Слезы жгли глаза. Вечер был сухой и жаркий, в воздухе висели пыльца и пыль. Пот стекал по ребрам, выступал каплями на лбу. Над Серпентайном распухшее красное солнце садилось в кровоподтек загазованной дымки. На рябящей воде покачивались желтые с синим лодки. Патрик поклялся себе никогда больше не употреблять героин. Это был главный момент в его жизни, и требовалось повести себя правильно. Во что бы то ни стало.

Патрик закурил турецкую сигарету и попросил стюардессу принести еще коньяка. Без дозы его уже потряхивало. Четыре таблетки валиума, украденные у Кэй, помогли одолеть завтрак, но теперь первые признаки ломки тыркались в его желудке, словно утопленные котята в мешке.

Кэй была американка, с которой Патрик крутил роман. Вчера вечером ему захотелось зарыться в женское тело, увериться, что, в отличие от отца, он все еще жив, и для этого Кэй подходила лучше всего. Дебби была красива (так говорили все) и умна (так говорила она сама), но Патрик заранее воображал, как она нервно расхаживает по комнате, стуча каблучками, словно китайскими палочками для еды. А он нуждался в тепле и ласке.

Кэй жила в съемной квартирке на окраине Оксфорда, где играла на скрипке, держала кошек и писала диссертацию о Кафке. К безделью Патрика она относилась строже других. «Тебе надо себя продавать, — говорила она. — Просто чтобы избавиться от этой фигни».

В квартире Кэй Патрику не нравилось все. Он знал, что не она повесила золоченых купидонов на обои в стиле Уильяма Морриса{55}; с другой стороны, она их и не сняла. Кэй встретила Патрика в темной прихожей, густые темные волосы рассыпаны по плечам, тело задрапировано в плотный серый шелк. Она медленно поцеловала его, в то время как ее ревнивые кошки скребли кухонную дверь.

Патрик выпил виски и принял валиум, который дала ему Кэй. Потом она рассказала про своих умирающих родителей.

— Надо начать плохо о них заботиться, и обиду на то, что они плохо заботились о тебе, как рукой снимет, — сказала она. — Прошлым летом мне пришлось везти их через Соединенные Штаты. Папа умирал от эмфиземы, а мама, прежде железная женщина, после инсульта была как маленький ребенок. Я неслась по Юте со скоростью восемьдесят миль в час, ища, где купить баллон с кислородом, а мама лепетала: «Ой-ой, папочке плохо. Ой-ой».

Патрик представил, как отец Кэй откинулся на заднем сиденье и смотрит остекленелыми глазами, а его легкие, словно порванная рыбачья сеть, тщетно силятся поймать воздух. Как умер его собственный отец? Патрик забыл спросить.

После кристально ясного замечания об «этом самом, в голове» Эрл принялся распространяться о своих «разнообразных вложениях» и о любви к семье. «Детишки», по его словам, «тяжело пережили развод», но, заключил он со смехом, «я диверсифицировал, и не только в плане бизнеса».

Патрик был рад, что они летят «конкордом». Это не только означало, что после перелета у него останутся силы взглянуть на труп отца до назначенной на следующий день кремации, но вдвое сокращало его разговор с Эрлом. Такое надо указывать в рекламе. В голове включился бодрый закадровый голос: «Мы заботимся не только о вашем телесном комфорте, но и о вашем душевном здоровье, поэтому сократили время вашей беседы с таким, как Эрл Хаммер».