Эдвард Сент-Обин – Патрик Мелроуз. Книга 1 (страница 26)

Пора было идти в похоронное бюро, обидно упустить случай увидеть отца в гробу (и, может быть, наступить ногой на труп). Патрик хихикнул и поставил пустой стакан на подоконник. Он не будет колоться героином. «Я хочу заявить это абсолютно четко!» — произнес он писклявым голосом мистера Маффета, старого школьного учителя химии. Шагать с высоко поднятой головой — вот его девиз, но прежде затариться транками. Никто не завязывает сразу со всем, тем более (плак, плак) в такое время. Надо пойти в Парк — дышащую, кипучую, чудовищную массу зелени — и затариться. Стайка черных и латиносов у входа в Центральный парк напротив гостиницы сразу распознала в Патрике клиента.

— Аперы! Транки! Зацени! — произнес высокий, весь в синяках, словно побитый, негр, как только Патрик подошел к ним.

Тощий латинос с жидкой бороденкой выставил вперед челюсть и на ломаном английском осведомился, может ли он чем-нибудь помочь.

— У меня мазово, — объявил другой негр, в черных очках. — Зацени!

— У кого-нибудь есть кваалюд? — процедил Патрик.

— У меня есть кваалюд, леммон семьсот четырнадцать. Сколько?

— Почем?

— Пять баксов.

— Беру шесть. И спид, — добавил Патрик.

Это то, что называется импульсной покупкой. Меньше всего ему был нужен сейчас спид, но он не любил покупать наркотик, не запасшись другим, противоположного действия.

— У меня есть «красавчики», они фар-ма-цев-ти-ческие.

— То есть ты сам их изготовил.

— Ты чо, чувак, фармацевтические — значит мазовые.

— Возьму три.

— Они по десять баксов.

Патрик протянул ему шестьдесят долларов и забрал таблетки. К этому времени их обступили другие дилеры. Щедрость Патрика произвела на всех большое впечатление.

— Ты из Англии, да? — спросил латинос.

— Не лезь к человеку, — вмешался тот, что в черных очках.

— Да, — ответил Патрик, зная, что за этим последует.

— У вас там бесплатный героин, правда? — спросил побитый негр.

— Правда, — патриотично заявил Патрик.

— Когда-нибудь я приеду в Британию и загружусь бесплатным смэком, — оптимистично сказал побитый.

— Приезжай, — ответил Патрик, поворачивая к ступеням на Пятую авеню. — Пока.

— Завтра приходи снова! — по-хозяйски крикнул тот, что в очках.

— Ага, — бросил Патрик, взбегая по ступеням.

Он сунул кваалюд в рот, собрал немного слюны и исхитрился проглотить таблетку. Очень важно уметь глотать таблетку, не запивая. Люди, которым нужно запивать, просто невыносимы, думал он, останавливая такси.

— Угол Мэдисон-авеню и Восемьдесят второй улицы, — сказал он таксисту и тут сообразил, что кваалюд — таблетка довольно крупная — застрял в горле. Покуда машина неслась по Пятой авеню, Патрик крутил шеей в попытках протолкнуть таблетку дальше.

К тому времени как они доехали до похоронного бюро Фрэнка Э. Макдональда, Патрик лежал, свесив запрокинутую голову с края сиденья и почти касаясь волосами черного резинового коврика. При этом он пытался выдоить из сухих щек сколько удастся слюны и часто сглатывал. Водитель поглядывал на него в зеркало заднего вида. Очередной псих.

Патрику наконец удалось стряхнуть таблетку с уступчика, который та нашла над кадыком. Он прошел через высокие дубовые двери. Страх боролся в нем с ощущением нелепости. За изогнутой дубовой стойкой с дорическими полуколоннами стояла девушка в серой шелковой блузке и синем жакете — ни дать ни взять стюардесса перелета в загробный мир.

— Я хочу увидеть тело Дэвида Мелроуза, — холодно произнес Патрик.

Девушка велела ему войти в лифт и ехать «прямиком на третий этаж», будто подозревала, что у него возникнет соблазн выйти по дороге и поглазеть на чужие трупы.

Лифт являл собой алтарь французского шпалерного искусства. Над пухлой кожаной скамейкой с пуговками, куда скорбящие родственники присаживаются перед встречей с усопшим, размещалась Аркадия, где придворный, изображающий пастушка, играл на флейте перед придворной дамой, изображающей пастушку.

Как-никак это был важный момент: увидеть тело своего главного врага, останки родителя, труп отца. Тяжесть того, что не прозвучало и уже никогда не прозвучит, необходимость произнести это вслух сейчас, когда никто не услышит, высказаться и за отца тоже — раздвоиться и тем, возможно, расколоть мир и самого себя. Этот миг настал.

Звуки, хлынувшие в уши, как только открылся лифт, заставили Патрика заподозрить, что Джордж организовал поминки, — мысль абсолютно нелепая, учитывая, что во всем мире не нашлось бы и пяти человек, которые близко знали его отца и при этом хорошо к нему относились. Патрик вышел на площадку и увидел между двумя коринфскими колоннами полный зал ярко одетых, совершенно незнакомых стариков и старух. Мужчины были в клетчатом, женщины — в больших белых и желтых шляпах, все пили коктейли и стискивали друг другу руки. Ничего не понимая, он прошел в дальний конец обшитого темным деревом помещения. Здесь в открытом гробу, обтянутом белым атласом, покоился щуплый, белый как лунь человечек в безупречном черном костюме и с брильянтовой булавкой в галстуке. Рядом с ним на столе лежала стопка карточек: «В память о дорогом Германе Ньютоне». Смерть, безусловно, уникальный жизненный опыт, но Патрик и не подозревал, что она способна преобразить отца в старого еврея, обладателя такого количества забавных новых друзей.

Сердце у Патрика застучало, требуя немедленных действий. Он бросился назад к лифту, где получил удар током от кнопки вызова. «Вашу мать!» — рявкнул он, пиная стул в стиле Людовика Пятнадцатого. Лифт открылся. Оттуда вышел толстый старик с серым одутловатым лицом. На старике были фантастические бермуды и желтая футболка. Очевидно, Герман прописал в своем завещании, чтобы о нем не скорбели. Кроме толстяка, в лифте была его круглощекая жена, тоже в курортной одежде, и девушка из-за регистрационной стойки.

— Не тот труп, вашу мать, — сказал Патрик, глядя на нее.

— Ну-ну, зачем же так? — проговорил толстяк, как будто Патрик преувеличивает свою претензию.

— Вторая попытка, — сказал Патрик девушке, не обращая внимания на старика.

Он устремил на девушку свой специальный убийственно-ядерный взгляд — лучи из его глаз пронзили пространство между ними и пролились в ее мозгу радиоактивным дождем. На девушку это не подействовало.

— Я уверена, что других церемоний в нашем здании сейчас не проходит, — сказала она.

— Мне не нужна церемония, — сказал Патрик. — Я хочу увидеть своего отца.

На первом этаже девушка прошла к стойке, за которой он впервые ее увидел, и показала Патрику список «церемоний».

— Сегодня тут только одна фамилия, мистера Ньютона, — самодовольно объявила она. — Поэтому я и направила вас в Кедровый зал.

— Может, мой отец вовсе и не умер, — сказал Патрик, наклоняясь к ней. — Вот это был бы сюрприз так сюрприз. Быть может, это был просто крик о помощи, как вы думаете?

— Я спрошу директора, — ответила девушка, пятясь. — Извините меня на минутку.

Она открыла дверь, скрытую в одной из панелей, и исчезла.

Патрик, задыхаясь от ярости, оперся на стойку среди бело-черных ромбов мраморного пола. Точно как тогда на Итон-Сквер. Он был ростом до руки той старой дамы. Она стиснула трость, выступающие вены вились вдоль пальцев, словно сапфировое кольцо. Старуха говорила с его матерью про их комитет, а Патрика захлестнуло чувство, что сходство появилось благодаря ему. Тогда все на что-то походило, и при малейшем поводе для сравнения одна вещь с булимической жадностью пожирала другую.

Что за хрень тут творится? Почему останки его отца так трудно сыскать? Патрик без труда обнаруживал их в себе, и только Фрэнку Э. Макдональду это почему-то было не по силам. Пока он истерически хихикал над этой мыслью, из двери за панелью появился и защелкал по черно-белому полу лысый усатый педераст, от которого исходила аура сдерживаемого таланта, привнесенного в похоронное дело. Не извиняясь, он снова повел Патрика к лифту, где нажал кнопку второго этажа: не так близко к небу, как мистер Ньютон, зато без звуков вечеринки с коктейлями. Идя за директором по тихому полутемному коридору, Патрик осознал, что истратил весь пыл на самозванца и настолько изнурен фарсом с мистером Ньютоном, что опасно беззащитен перед воздействием отцовского тела.

— Вот в этом помещении, — сказал директор, теребя запонку. — Я оставлю вас с ним наедине, — проворковал он.

Патрик заглянул в маленькую, застланную ковром комнату. Твою ж мать! Что его отец делает в гробу? Патрик кивнул директору и замер, чувствуя, как внутри волной поднимается безумие. Что это для него означает — увидеть отцовский труп? Что должно означать? Патрик остановился на пороге. Отец лежал головой к нему, так что лица было пока не видно, только седые завитки волос. Тело завернули в бумагу. Оно лежало в гробу, словно подарок, который кто-то оставил недораспакованным.

— Это папа! — недоверчиво пробормотал Патрик, стискивая руки и поворачиваясь к невидимому другу. — Так нечестно!

Его вновь охватил ужас, но любопытство гнало войти в комнату. Лицо, увы, бумагой не закрыли, и Патрика изумило благородство отцовских черт. Внешность, обманывавшая многих, поскольку существовала вне связи с личностью, теперь, когда связь разорвалась окончательно, стала еще более дерзкой. Отец смотрел так, будто смерть — увлечение, которое он не разделяет, но вынужденно терпит, словно священник, которого занесло на турнир по боксу.