Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 170)

Книга Чарльза Мастера «Верразано-Нэрроуз» увидела свет в 1964 году – в тот же месяц, когда открыли мост. Это был роман, но читался он почти как поэма. Его сравнивали со знаменитой книгой сороковых «В слезах я села у Центрального вокзала»[88]. В романе «Верразано-Нэрроуз» повествовалось о страстной любви женщины из Бруклина и мужчины, живущего на Стейтен-Айленде с сыном. Слово «Нэрроуз» [89], вынесенное в заглавие, намекало и на косные предрассудки, которые пришлось преодолевать этой паре. Горэм заподозрил, что роман отчасти автобиографичен, но если так оно и было, то отец не открыл тайну личности этой женщины ни сыну, ни кому-либо другому. Так или иначе, роман имел огромный успех. По нему сняли фильм. Чарли совершил турне по стране, подружился с кучей народа в Сан-Франциско, какое-то время жил на Западном побережье и пристрастился к травке.

Сойдя с парома, Горэм спустился в метро. Людей было мало. В дальнем конце вагона стояла пара чернокожих, которые глянули на него. Он мысленно выругался. «Наверное, они безобидны, но в наше время нужно быть начеку», – подумал Горэм. У горожан развились своего рода антенны, рассылающие сигналы при первом признаке опасности. Сегодня же Горэм, как назло, имел с собой немалую наличность. Ему никак не следовало соваться в пустой вагон.

Разве можно подозревать парней сугубо из-за цвета их кожи? Достойно ли это того, кто наизусть знал фрагменты речей Мартина Лютера Кинга? Нет. Но люди подозревали. Чернокожие негромко беседовали и не обращали на него внимания на протяжении нескольких перегонов. Потом появились новые пассажиры, и оба вышли.

Горэм покинул метро на Лексингтон-авеню. До Парк-авеню был всего квартал. Поднявшись по ступеням наверх, он повернулся и чертыхнулся. Затем сошел с тротуара на проезжую часть.

Мусор. Груды черных мешков по всему тротуару, сколько хватало глаз.

Известное дело – Нью-Йорк, город забастовок. Два года назад бастовал общественный транспорт. Город не парализовало, на работу ходили пешком, но это не улучшило репутацию Нью-Йорка. Теперь взбунтовались мусорщики. Мэр Джон Линдси был порядочный человек, но сможет ли он справиться с мятежным городом и решить его финансовые проблемы, еще предстояло выяснить. Тем временем мусорные мешки громоздились на тротуарах, и залежи все росли. Спасало одно: на дворе был февраль. Не хотелось и думать, какая вонь стояла бы в августе.

Итак, Чарли Мастер умирал, покуда улицы были завалены мусором. Горэм испытал иррациональное чувство: ему показалось, что любимый город оскорбляет отца.

Однако, добравшись до Парк-авеню, он застал отца в настроении лучшем, чем думал.

После кончины Роуз в начале десятилетия Чарли занял ее квартиру. Какое-то время он сохранял за собой жилье на Семьдесят восьмой, используя его как галерею для своей коллекции. Потом отказался от него и превратил во временный склад вторую спальню в доме на Парк-авеню. В этом году он подумывал снять небольшую студию в центре, но Горэм решил, что теперь на этом можно поставить крест.

За Чарли ухаживала Мейбл, домработница бабушки, а дважды в день приходила медсестра. Чарли хотел по возможности остаться дома до самого конца.

Войдя в гостиную, Горэм обнаружил отца одетым и сидящим в кресле. Тот исхудал, побледнел, но улыбнулся бодро:

– Рад тебя видеть, Горэм. Как добирался?

– Поездом.

– Не самолетом? Такое впечатление, что летают все. Аэропорты творят великие дела. – (Это была правда. Три аэропорта – Ньюаркский, Кеннеди и Ла Гуардиа – с каждым годом становились все более востребованными. Город превратился в огромный национальный и международной транспортный узел.) – Даже удивительно, куда они все летят.

– Может быть, в следующий раз полечу.

– Давай. Ты только на уик-энд?

Горэм кивнул. Затем неожиданно испытал укол совести. О чем он думает? Это же отец, и он умирает.

– Я могу остаться…

– Мне лучше, чтобы ты учился, – помотал головой Чарли. – Если понадобишься, я позвоню. – Он снова улыбнулся. – И правда очень рад тебя видеть.

– Тебе чего-нибудь принести?

– Вряд ли у тебя есть травка.

Горэм был готов произнести «Ради всего святого!», но прикусил язык и только вздохнул:

– Извини, папа. Нету.

Это была одна из причин разногласий. Горэм курил марихуану всего один раз в жизни. Дело было в 1966-м, на уик-энде после окончания средней школы. Он помнил свою нерешительность и как друзья твердили, что Боб Дилан приучил Битлов к траве прямо здесь, в 1964 году в Нью-Йорке, после чего и родились их главные шедевры. Была ли правда в этой ахинее? Он понятия не имел.

Но Горэм не стал повторять. Может быть, ему не очень понравилось изначально или вмешались врожденные консерватизм и осмотрительность. Кое-кто из его друзей увлекся ЛСД, последствия были ужасны, и Горэм мысленно увязал тяжелые наркотики с мягкими. Какой бы ни была причина, он окружил себя приятелями, большинство из которых не употребляли наркотики, и ему было стыдно, что отец не такой.

– На улице огромная свалка, всюду мусорные мешки.

– Уж это точно.

– Но наша любовь к городу все равно не померкнет.

– Верно.

– Насколько я понимаю, ты все еще хочешь переселиться сюда и стать банкиром?

– Семейная традиция. Ты не в счет, разумеется.

Не прокрался ли в его тон упрек? Если и да, отец предпочел его проигнорировать.

– Помнишь, бабушка дала тебе серебряный доллар Моргана? Банк Моргана тут ни при чем, это имя дизайнера.

– Помню? Да, он постоянно со мной. Это мой талисман, почетный знак. – Горэм чуть проказливо улыбнулся. – Ребячество, наверное.

На самом деле доллар означал большее. Он был напоминанием о торговом и банковском прошлом семьи, когда Мастеры еще владели состоянием – тем, которое его заблудший отец ни разу не попытался вернуть.

Но отец, к немалому удивлению Горэма, пришел в восторг:

– Молодец, Горэм! Бабушка была бы очень довольна. Ей хотелось дать тебе вещь, которую ты будешь ценить. Значит, ты попробуешь устроиться в банк, когда доучишься?

– Попробую.

– Жаль, что нет моего отца, он бы помог. Я знаю кое-каких банкиров, могу обратиться.

– Все в порядке.

– Банкирам нравятся такие, как ты.

– Надеюсь.

– Призыва боишься?

– Пока нет, но могу загреметь, когда закончу учебу. Может, подамся в духовную школу или не знаю куда. Некоторые так и уклоняются.

– Мартин Лютер Кинг считает войну аморальной. Но ты, я думаю, протестовать не пойдешь.

– Я предпочитаю не высовываться.

– Поступай потом в школу бизнеса. Будешь магистром делового администрирования.

– Я хочу несколько лет поработать, а потом – в Колумбийский университет.

– А дальше, как станешь магистром, женишься?

– Когда дорасту до вице-президента. Может быть, до его помощника. Помощник меня устроит, если найду подходящую партию.

– Подходящую супругу для бизнесмена?

– Думаю, да.

– Твоя мама была бы отличной супругой для бизнесмена, – кивнул Чарли. – Замечательной. – Он помолчал. – События не всегда развиваются по намеченному сценарию, Горэм.

– Знаю.

– На твоем месте я сохранил бы эту квартиру. Ежемесячная уборка обойдется недорого. Я оставлю достаточно, чтобы оплатить. А жить в хорошем доме – это обезопасить себя от многих проблем.

– Папа, я не хочу об этом думать.

– Тебе и не нужно думать. Так будет, и все. Это место подходит тебе намного больше, чем мне. Надо было переехать в Сохо, – вздохнул Чарли. – Моя ошибка.

Сохо: южная часть Хаустон-стрит. Это был тихий, пустынный район былых складов и булыжных мостовых, в котором художники могли за очень небольшие деньги приобрести студию или лофт. Пройти немного на север – и вот уже Гринвич-Виллидж. Горэм понимал, что отцу там было бы хорошо. И он уже подбирал ответ, когда Чарли внезапно спросил:

– Знаешь, куда я хочу? К Музею Гуггенхайма. Свозишь меня?

Они взяли такси. Чарли был слабоват, но к моменту, когда они вышли на углу Пятой авеню и Восемьдесят девятой улицы, показалось, что у него прибавилось сил.

Шедевр Фрэнка Ллойда Райта приходился по вкусу не всем, но Горэм понимал, почему он нравится отцу. Белые стены и цилиндрическая форма, благодаря которой музей напоминал перевернутую коническую спираль, не сочетались с новинками новейшего градостроения и открыто против них восставали. Чарли Мастер был в бешенстве от огромных стеклянных башен, которые с конца 1950-х вырастали целыми блоками. Предписания насчет отступа от красной линии, раньше обязывавшие архитекторов заострять небоскребы, смягчились. Высоченные, с плоскими крышами, словно пни из стекла и стали, они возносились на сорок и больше этажей, затмевая небо. В качестве компенсации для людей были созданы открытые площадки на уровне земли, но ими пользовались мало, и там часто царили холод и запустение. Что касалось самих стеклянных башен, то Чарли, срываясь на крик, называл их тоской и уродством. Его особенно возмутил банковский башенный комплекс в Мидтауне на Парк-авеню, который выглядел личным оскорблением для родной улицы.

Однако причудливые, изогнутые очертания Музея Гуггенхайма органически вписывались в пейзаж как некое загадочное растение. Вид здания ничуть не раздражал Чарли. Полюбовавшись, он предложил Горэму немного пройтись по Пятой авеню.

За последние двадцать лет городские улицы заполонил транспорт, но одно утешение было гарантировано. На большинстве крупных магистралей установили одностороннее движение. На Парк-авеню с ее богатым набором двойных сплошных линий оно осуществлялось в обе стороны, но западнее, на Мэдисон, устремлялось к окраинам, а обратный поток направлялся на Пятую. Поэтому воскресным утром, тем более в феврале, по ней шагалось спокойно. Чтобы не натыкаться на мусор, они держались ближе к парку.