Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 172)

Не такое уж богатство для людей его класса, но будь Горэм другого склада, такие деньги в начале жизненного пути могли уничтожить его, лишив всякого стимула к труду. Однако он, к своему счастью, имел столь сильное и честолюбивое желание восстановить былую славу своего рода, что видел в них лишь завершение первого этапа: нынешний представитель семьи должен продемонстрировать, что начинает карьеру, находясь в привилегированном положении. Следующий шаг – получить должность в крупном банке. После этого он сделает все, чтобы пробиться наверх. Отец не искал традиционного успеха, но Горэм будет действовать иначе. Такова его миссия.

Но он тосковал по Чарли сильнее, чем предполагал.

Чарли умер слишком быстро. Сам год его смерти был показателен. Со всеми его трагедиями 1968 год запомнился как исключительный: Тетское наступление, массовые демонстрации в Нью-Йорке против войны во Вьетнаме. В апреле убили Мартина Лютера Кинга, а в июне – Роберта Кеннеди. Прошли памятные президентские кампании Ричарда Никсона, Хьюберта Хамфри и Джорджа Уоллеса. В Европе историю Запада изменили студенческая революция в Париже и вторжение русских в Чехословакию, покончившее с Пражской весной. Энди Уорхола ранили выстрелом, Джеки Кеннеди вышла замуж за Аристотеля Онассиса. Произошло множество судьбоносных событий, а Чарли Мастер не узнал и не высказался о них. Это было противоестественно, чудовищно неправильно.

Однако в некотором смысле Горэм был чуть ли не рад, что отец не дожил до новейших времен. Гнетущая забастовка мусорщиков в 1968 году была не пиком, а только началом городских неприятностей. Великий город, столь любимый его отцом, из года в год разрушался. Прилагались огромные усилия к тому, чтобы преподнести Нью-Йорк миру как место самое замечательное. Раскопав малоизвестное сленговое название, которое восходило к двадцатым годам, маркетологи назвали его Большим Яблоком и создали соответствующую эмблему. В Центральном парке устраивали концерты, спектакли – все, что угодно душе, но за кулисами этой шумихи город неуклонно приходил в упадок. Парк превращался в клоаку, где было опасно появляться после заката. Уличная преступность росла. Что же касалось таких бедняцких районов, как Гарлем и Южный Бронкс, то они приходили в окончательное запустение.

Наконец в 1975-м Большое Яблоко признало себя банкротом. Похоже было, что его бухгалтерская отчетность подделывалась годами. Город назанимал денег под доходы, которых не имел. Никто не хотел выкупать городской долг, а президент Форд отказался выручать город, пока тот не реформируется. Навсегда запомнился заголовок в «Дейли ньюс»: «Форд – городу: отвяжись!» Срочная помощь из профсоюзных фондов предотвратила коллапс, но Большое Яблоко осталось в состоянии непрекращающегося кризиса.

Чарли не стерпел бы унижения Нью-Йорка, но Горэм все равно жалел, что не может поговорить с отцом. Они могли расходиться во взглядах, но Чарли всегда был активен, информирован и обычно имел свое мнение. Когда его не стало и Горэму пришлось самому осмысливать мир, он временами, оставшись в квартире наедине с собой, приходил в глубокое уныние.

Конечно, он выполнил все, что обещал отцу. Развез подарки друзьям и выслушал слова любви и похвалы Чарли. Это была приятная миссия. То есть он сделал все, кроме одного. Сары Адлер не оказалось в городе, она отправилась в Европу. Подарок, аккуратно завернутый, хранился в шкафу, и Горэм не знал, что там такое. Он несколько раз собирался его отвезти, но постоянно возникали какие-то дела, и после года проволочек ему стало стыдно. Подарок так и лежал, где был. Он дал зарок, что рано или поздно разберется с ним. Бог свидетель, он был настроен всерьез.

Его банковская карьера началась хорошо. Первым делом пришлось выбрать сам банк. Горэм знал, что с принятием в 1933 году закона Гласса – Стиголла, который начал регулировать банковское дело после катастрофы, выбирать приходилось одно из двух: либо коммерческие, центральные банки, принимавшие вклады от обычных людей, либо инвестиционные – торговые, как называли их в Лондоне, – банки, где заключали сделки финансисты.

Ему сказали, что в коммерческом банке риска и нервотрепки меньше, а проработать можно всю жизнь; в инвестиционном – опаснее, хотя и платят побольше. В общем и целом он склонялся к корпоративной солидности и мощи крупных коммерческих банков. Ему нравилась их основательность. В одном таком ему предложили место, и он был донельзя рад.

Жизнь устраивала его. Он успешно прошел подготовку и был направлен в отдел автокредитования. Он часами готовил цифры для оформления кредитов, но работал быстро, подмечал мелочи, а когда получил возможность изучить документы по кредитованию, обнаружил в себе врожденное умение разбираться в контрактах. И Горэм, в отличие от некоторых носителей голубых кровей, не только работал, но и просил дать ему большую нагрузку.

– Вижу, вы не боитесь перетрудиться, – однажды заметил босс.

– Так быстрее поднимешься по кривой обучения, – энергично ответил Горэм.

Когда босс привлек Горэма к работе с клиентами, он им сразу понравился. Переговоры в этой отрасли велись на досуге, по ходу игры в гольф. Чарли никогда не состоял в загородном клубе, но Горэм освоил гольф в Гротоне и не прекращал упражняться. Он показал себя с хорошей стороны, и босс взял его на заметку. В банковском деле придавали большое значение отношениям с клиентурой.

Два года назад Горэм стал помощником вице-президента. Он шел к своей цели. Теперь осталось только правильно жениться. У него были подружки, но ни одна не годилась на роль миссис Горэм Мастер. Впрочем, он об этом не волновался. Времени было много.

В семь тридцать Мэгги О’Доннелл вышла из многоквартирного дома «Кройдон», что на Восемьдесят шестой улице, повернула на Мэдисон-авеню, затем прошла несколько кварталов, миновала закусочную «Джексон Хоул», где взяла бургеры, и достигла крохотного ресторана, где подавали очень недурные комплексные обеды с минимальным выбором блюд, который менялся каждый вечер.

Она собиралась увидеться со своим братом Мартином. Если он нарисуется.

Мартин, надо отдать ему должное, выразился исчерпывающе. В книжном магазине, где он работал, нынче были авторские чтения. Если без Мартина не обойдутся, он твердо обещает быть в следующий раз. Если нет – они встретятся в ресторане.

Мэгги успешно выстроила свое расписание. В пять тридцать – к врачу. Это было на Парк-авеню в районе Восьмидесятых. У нее осталось время вернуться домой и заняться стиркой, с которой не вышло в прошлые выходные, а потом пойти в ресторан. После еды она возьмет такси и отправится в свой офис в Мидтауне, где будет до полуночи, а то и до часа ночи работать над контрактом. Мэгги была юристом. Она работала в конторе «Брэнч и Кейбелл» и, как все молодые помощники в крупных манхэттенских юридических фирмах, трудилась не покладая рук. Юристы конторы «Брэнч и Кейбелл» были почти бессмертны. Они не нуждались ни в сне, ни в отдыхе. Они пахали в своем небоскребе, где кабинеты были обшиты деревом, давая советы сильным мира сего и рассылая внушительные счета за ночные часы.

Мэгги была довольна жизнью. Она родилась в городе, но ее родители переехали, когда ей было восемь. Ее отец Патрик, который, как она подозревала порой, больше интересовался бейсболом, чем страховым делом, любил говорить, что после того, как «Гиганты» перебрались в Сан-Франциско, а «Доджеры» в Лос-Анджелес, у него не осталось ни одной мало-мальски серьезной причины торчать в Нью-Йорке. На самом деле ее родители были в числе сотен тысяч белых семей среднего класса, которые в пятидесятые и шестидесятые годы покинули все более неспокойные улицы Манхэттена и перебрались в мирные пригороды.

В 1969 году брат вернулся в город, и родители встревожились. Они разволновались еще сильнее, когда Мэгги устроилась в контору «Брэнч и Кейбелл», и настояли на осмотре квартиры до того, как она ее снимет, а уж когда Мэгги заявила о намерении бегать трусцой вокруг пруда в Центральном парке, до которого было рукой подать, родители взяли с нее слово не показываться там ни в одиночку, ни в темное время суток.

– Я буду бегать вместе с другими, – пообещала она.

И правда, летом, в семь утра, там были десятки людей, занимавшихся тем же.

– Джеки Онассис тоже бегает вокруг пруда, – сказала матери Мэгги.

Джеки она ни разу не видела, но слышала, что так оно и есть, – пусть мать успокоится.

Нынешним летом у родителей возникли новые страхи.

– Хоть бы полиция поймала это чудовище! – твердила мать всякий раз, когда Мэгги звонила.

Мэгги ее не винила. Маньяк, называвший себя Сыном Сэма, за последние месяцы напугал многих – он расстреливал молодых женщин и рассылал в полицию и газеты дикие письма с обещанием нанести удар вновь. До сих пор он орудовал в Куинсе и Бронксе, но напоминать об этом матери было бесполезно.

– Откуда ты знаешь, что он не явится на Манхэттен? – спросила она, и Мэгги, естественно, крыть было нечем.

Невыносимая жара простояла весь день. Похоже было, что это надолго. Мэгги переоделась в легкие юбку и блузку, мечтая выпить чего-нибудь холодного, да побольше.

Хуан Кампос стоял на тротуаре и смотрел за великую черту. Он тоже отметил знойную духоту, а сейчас буквально чувствовал наэлектризованность воздуха. В любую секунду мог грянуть гром.