Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 131)

В первый ноябрьский уик-энд он в одиночестве отправился в пятидесятимильную поездку на своем «роллс-ройсе». Он подумывал захватить молодого Келлера, но решил, что лучше не надо. Роуз рассердится, если узнает.

Паника 1907 года изменила жизнь юного Сальваторе Карузо, однако запомнилось ему другое, небольшое событие, произошедшее месяцем раньше.

Он уже оделся. На нем был брючный костюм, доставшийся от старшего брата. На белой рубашке ни единого пятнышка. Можно было подумать, что он собирается на первое причастие, но для всех, кроме матери, сегодняшняя встреча была даже важнее. Поэтому ему не терпелось как можно скорее разделаться с поручением.

Послать его в дом священника было идеей матери. Не к их приходскому священнику, а к седому старику, который служил в их церкви мессу неделей раньше. И где же он жил? В еврейском квартале!

Это было рядом. Надо лишь пересечь Бауэри – и готово дело: ты уже в десятом – тринадцатом районах Нижнего Ист-Сайда, что уходят к реке сразу за старым немецким кварталом. На бедных улицах – близ Дивижн-стрит и Хестер-стрит через Деланси и до самой Хаустон – ютились мелкие фабрики, лакировочные мастерские, чугунолитейные заводы и многоквартирные ульи, которые вот уже целое поколение были битком набиты евреями из Восточной Европы. Однако на Ривингтон-стрит у реки стояла католическая церковь.

Проповедь старца не понравилась Сальваторе. Речь шла об искушении Христа в пустыне, когда Христос поднялся на гору и дьявол предложил ему спрыгнуть, чтобы Бог его спас. Но Иисус, напомнил священник, поступил правильно и отказался.

– Почему он не прыгнул? – шепнул Сальваторе Анне.

В конце концов, Иисус умел ходить по воде – почему бы и не летать? Эта идея казалась блестящей. Но не старому священнику.

– Не искушай Господа Бога своего! – вскричал он, глядя прямо на Сальваторе.

Священник объяснил, что Бог всемогущ, но не обязан это доказывать. Принуждать Бога к чему бы то ни было – святотатство; с этими словами священник вновь строго взглянул на Сальваторе. Бог делает только то, что нужно для Его замысла, понять который нам не дано. Если Он ввергает нас в бедность, если посылает нам болезнь, если забирает близких, то все это часть Его плана. Мы можем просить Его помощи, но должны принимать свою участь.

– Не просите Его о большем, чем заслуживаете. Если бы Бог хотел, чтобы человек летал, Он дал бы ему крылья. Поэтому не пытайтесь, – изрек он твердо, – ибо это есть дьявольское искушение.

Кончетте Карузо проповедь очень понравилась, и после службы она поблагодарила священника. Они побеседовали. Она узнала, что его мать родом из той же деревни, что и ее. И что он любит засахаренный миндаль.

Но почему она выбрала из всех дней именно этот, чтобы послать к нему Сальваторе с пакетом засахаренного миндаля? Кто знает – должно быть, это была судьба.

Сальваторе постарался поскорее миновать еврейский квартал. Нет, он не боялся, но там ему всегда бывало неуютно. Уж больно отличались от остальных мужчины в черных сюртуках и шляпах, с бородой и говорившие на странном языке. Мальчишки были слишком бледны, а на тех, что носили длинные локоны, он старался даже не смотреть. Ему ни разу не пришлось с ними драться. Пробравшись через столпотворение ручных тележек и лотков, он вскоре достиг Ривингтон-стрит и увидел впереди католическую церковь.

В евреях присутствовала еще одна странность. У них, в отличие от христиан, не было приходских церквей. Даже синагоги побольше представляли собой приземистые домики, зажатые между жилыми муравейниками, без церковных двориков и домов священника. Иные были обозначены лишь узкими проходами; проход вел в комнату – таких бывало по три-четыре на квартал. Мать Сальваторе не одобряла евреев. Она называла их еретиками и сулила им Божью кару. Но отец только пожимал плечами:

– Разве их не достаточно наказали перед тем, как они перебрались сюда? В Америке, Кончетта, нет погромов, и слава богу. Basta. Хватит. Пусть живут как хотят.

Священник пришел в восторг от угощения и велел Сальваторе поблагодарить мать.

Сальваторе так боялся опоздать, что бежал весь обратный путь. Пересекши Бауэри и оказавшись в итальянском районе, он миновал три квартала, после чего свернул на Малберри-стрит, где жила его семья. Родные уже ждали на улице, по случаю разодевшись в пух и прах. Его родители, Джузеппе и Паоло с чисто вымытым лицом. Старшая сестра Анна еще причесывала маленькую Марию.

– Наконец-то! – произнес отец при виде Сальваторе. – Теперь можно идти.

– Но где же Анджело? – воскликнула мать, а отец нетерпеливо переступил. – Анна, где Анджело?

Анна, как старшая дочь, от которой ожидается помощь матери, обычно отвечала за Анджело.

– Мама, я причесываю Марию, – жалобно ответила Анна.

– Сальваторе найдет, – сказала мать. – Живо, Тото! Найди своего брата Анджело.

Отец любил говаривать: «Мы сами этого не знали, но, когда прибыли на Эллис-Айленд, Анджело был уже членом семьи». Тот родился через восемь месяцев. Сейчас Анджело было шесть, однако все продолжали с ним нянчиться. Малыша любили, хотя отец иногда терял с ним терпение. Анджело был мал для своих лет и довольно хил. Он постоянно витал в облаках. «Вылитый дядя Луиджи», – вздыхал Джованни Карузо. Анна неизменно защищала Анджело. «Он чуткий и умный», – твердила она, но ее никто не слушал.

Сальваторе вбежал в дом. Это было типичное многоквартирное жилье в Нижнем Ист-Сайде. Первоначально оно представляло собой пятиэтажное здание с крыльцом, но уже прошло много лет с тех пор, как хозяин смекнул, что может запросто удвоить скудную квартирную плату. Задешево, как только было можно, он достроил здание, захватив маленький задний двор, и так, без особых затрат, удвоил жилую площадь. А поскольку владельцы ближнего дома и того, что стоял к нему тылом на соседней улице, сделали то же самое, задняя часть здания вентилировалась из двух источников: узкой воздушной шахты между ним и соседним строением и крошечного дворика, сохранившегося на самых задах, где две уборные обслуживали нужды всех жильцов.

Когда на следующий день после мытарств на Эллис-Айленде здешние родственники показали им дом, Джованни и Кончетта Карузо испытали отвращение. Вскоре они открыли, что им повезло. У них было три комнаты на верхнем этаже, в передней части здания. Да, подниматься туда приходилось по вонючей лестнице, но там был свежий воздух с улицы, а на крыше можно было сушить белье.

Анджело стоял в задней комнате, когда ворвался Сальваторе. Он уже надел рубашку, но не заправил ее и скорбно таращился на свои ноги.

– Тебе уже шесть лет, а шнурки завязывать не умеешь! – нетерпеливо крикнул Сальваторе.

– Я пробовал.

– Стой смирно! – Он бы стащил братишку вниз как есть, но Анджело наверняка сверзится. Сальваторе принялся спешно завязывать шнурки. – Ты знаешь, к кому мы идем? – спросил он.

– Нет, я забыл.

– Идиот! Мы идем к величайшему итальянцу на свете!

Он не сказал, что к величайшему итальянцу, который когда-либо жил на земле. Таким был Колумб. После него для жителей Северной Италии этот титул перешел к Гарибальди – патриоту, который объединил Италию и умер всего четверть века назад. Но для южан-итальянцев, переселившихся в Нью-Йорк, существовал лишь один великий герой – вдобавок живой и пребывавший с ними.

– Карузо! – воскликнул Сальваторе. – Великий Карузо, наш однофамилец! Мы идем посмотреть на Карузо! Как ты мог забыть?

Для их отца Энрико Карузо был богом. В Америке опера существовала для богачей, но итальянская община следила за карьерой великого тенора и его выступлениями так же пристально, как наблюдала бы за выдающимся генералом и его битвами.

– Он пел по всему миру, – говорил отец. – В Неаполе, Милане, Лондоне, Санкт-Петербурге, Буэнос-Айресе, Сан-Франциско… Он пел с Мельба, а сейчас выступает с Джеральдиной Фаррар. Дирижирует Тосканини. А что сказал сам великий Пуччини, когда впервые услышал Карузо? «Кто мне послал вас? Сам Бог?» Не только итальянец, но и неаполитанец, да еще и однофамилец. – Мы родственники, – заявил отец, хотя, когда Сальваторе попросил растолковать это родство, ограничился пожатием плеч, как будто вопрос был глупым, и ответил: – Разве это можно узнать?

Сегодня они познакомятся.

Это была заслуга дяди Луиджи. Он нашел работу в ресторане, что находился неподалеку. Не в шикарном – в конце концов, это был бедный итальянский квартал. Первоклассные рестораны находились в других районах, и в них бывали зажиточные выходцы из Северной Италии – врачи, бизнесмены, вообще образованные люди, которые из всех прочих мест предпочитали Гринвич-Виллидж, а на своих соотечественников-южан взирали свысока, почти как на животных.

Но Карузо никогда не забывал о бедняцком доме в Неаполе, откуда был родом. Ему нравились забегаловки Маленькой Италии, а недавно он зашел пообедать в ресторан, где работал дядя Луиджи, и тот спросил, нельзя ли в следующий раз представить ему семью, на что великий человек ответил безусловным согласием, ибо такой была его благородная натура. Сегодня он столовался именно там.

Не успел Сальваторе с Анджело спуститься по лестнице, как брат заявил, что хочет пи-пи. Издав раздосадованный вопль, Сальваторе довел его до задней двери, чтобы Анджело сходил в уборную.