Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 133)

– Учись всему, что только можно! – принялся наставлять Сальваторе великий муж. – Больно уж часто наши южане презирают образование! Зачем, дескать, сыну знать больше отца? Но они ошибаются. Трудись хорошенько в школе – и выйдешь в Америке в люди. Понимаешь?

Сальваторе не любил школу, а потому ему не понравились эти слова, но он почтительно склонил голову.

– А что же этот молодой человек? – Карузо повернулся к малышу Анджело. – Ты ходишь в школу?

Анджело, хоть и витал в облаках, учился хорошо. Если на то пошло, он читал уже лучше, чем старшие братья. Вдобавок у него были способности к рисованию. Он слишком стеснялся, чтобы подать голос, и за него об этом сказала мать, а Сальваторе, который не видел никакой пользы от талантов Анджело, скорчил Паоло заговорщическую рожу. Поэтому следующий вопрос застал его немного врасплох.

– А добр ли к тебе твой брат Сальваторе?

Повисло грозовое молчание. Затем Анджело ожил.

– Нет! – выкрикнул он. – Не добр он ко мне!

Паоло счел это забавным, но Карузо – нет. Он набросился на Сальваторе:

– Стыдись!

– За Анджело присматривает Анна, – вмешалась мать, не желавшая, чтобы великий человек подумал, будто ее младший брошен на произвол судьбы.

Но Карузо, хотя и кивнул, сосредоточил все внимание на Сальваторе:

– Твой брат – мечтатель, Сальваторе. Он не такой силач, как ты. Но кто знает – быть может, он станет мыслителем, священником, великим художником. Ты его старший брат. Ты должен быть ему опорой. Обещай мне, что будешь с ним добр.

Сальваторе же был готов поколотить Анджело, но все равно покраснел как рак и пообещал:

– Да, синьор Карузо.

– Хорошо. – Откуда ни возьмись появилась шоколадка, которую великий человек вручил Сальваторе. – Это тебе одному, Сальваторе, и помни, что ты пообещал мне быть добрым к брату. – Он протянул руку, и Сальваторе пришлось ее пожать. – Ecco. Слово дано. – Карузо серьезно оглядел собравшихся, как будто подписал юридический документ.

А Сальваторе посмотрел на малыша Анджело, глаза у которого стали как блюдца, и на свою семью, после чего молча проклял судьбу. Что теперь делать?

Новости разошлись быстро. Не успел закончиться день, а вся Маленькая Италия уже знала, что Карузо побывали на семейном обеде у великого тенора. Правда, Джованни Карузо был мудр. В ответ на вопрос о родстве с великим Карузо он только рассмеялся: «На свете много Карузо! Мы клан, а не семья!» И вскоре люди уже говорили: «Джованни Карузо не признает их родства, но сам Карузо относится к нему как к брату. Нет дыма без огня!» Таким образом, он, наполовину отрицая это родство, заставил людей поверить в его существование. Даже домовладелец, однажды повстречавшись с ним на улице, с улыбкой остановил Джованни и предложил обращаться всегда, когда понадобится какая-нибудь мелкая услуга.

Сальваторе же проникся долгом быть добрым к маленькому Анджело. Для Паоло, конечно, это явилось поводом к безобидному зубоскальству. Не проходило и дня, чтобы он не допекал Анджело всякими выходками: то яблоко отберет, то ботинок спрячет, а после ликует: «Не волнуйся, Анджело, Сальваторе вернет!» Анджело приходилось с ним драться.

Сальваторе едва ли знал о финансовой панике на Уолл-стрит, которая разразилась в следующем месяце. Такие события не имели никакого отношения к беднякам из Нижнего Ист-Сайда. Потом зашел дядя Луиджи, сообщивший, что некий banchista, часто обедавший в его ресторане, потерял уйму денег – своих и чужих.

– Надеюсь, у твоего синьора Росси все хорошо, – сказал он.

– Синьор Росси слишком умен, чтобы ошибаться, – ответил Джованни Карузо.

Но весь остаток дня Сальваторе видел, что отец встревожен.

Через два дня тот отправился навестить banchista. Вернулся с пепельно-серым лицом. Он поднялся на крышу, чтобы с глазу на глаз поговорить с Кончеттой, и Сальваторе услышал, как вскрикнула мать. Вечером, когда вся семья собралась в своей крохотной квартире, Джованни раскрыл карты:

– Синьор Росси лишился всего. Потерял все деньги своих клиентов. История крайне запутанная, и многие оказались в том же положении, но наши сбережения пропали. Нам придется начинать заново.

– Это ложь! – воскликнула мать. – Деньги не могут так просто взять и исчезнуть! Он их украл!

– Нет, Кончетта, уверяю тебя. Росси потерял и бо́льшую часть своих капиталов. Он сказал, что не знает, на что будет жить.

– И ты ему веришь? Разве ты не видишь, Джованни, чем он занимается? Он выждет немного, а потом скроется со всеми деньгами! Он потешается над тобой, Джованни, у тебя за спиной!

– Кончетта, ты ничего в этом не смыслишь. Синьор Росси – человек чести.

– Чести? Ну и дураки же вы, мужчины! Любая женщина поймет, что он делает!

Сальваторе не помнил, чтобы мать так непочтительно говорила с отцом. Он не знал, чего дальше ждать. Но отец предпочел не обратить на это внимания – дела были слишком плохи, чтобы переживать из-за чего-то еще.

– Паоло и Сальваторе придется устроиться на работу, – сказал он тихо. – Пора им помогать нам, как делает Анна. Мест полно. Мария и Анджело покамест останутся в школе. Через несколько лет мы оправимся, и наступят лучшие времена.

Для Сальваторе такой поворот событий был явно к лучшему. Не нужно ходить в школу, а следовательно, и подчиняться наказу Карузо насчет учебы. На улице же у них с Паоло было столько дел, что ему не составляло труда быть ласковым с малышом Анджело, когда тот попадался на глаза. Они изыскали массу способов зарабатывать деньги, но главным источником дохода стала чистка сапог. Они отправлялись в Гринвич-Виллидж и полировали обувь итальянцев, ходивших туда на ланч. Нашли итальянскую фирму, где им разрешили входить в офис и обслуживать работников. Трудясь на пару, они поочередно наводили блеск, хотя даже Паоло пришлось признать, что у Сальваторе получалось лучше.

– Видно, у тебя что-то особенное в слюне, а мне не досталось, – посетовал он.

Для их матери потеря сбережений обернулась изменением распорядка дня. В самой светлой комнате, поближе к окну, установили швейную машину. Там они с Анной поочередно, в почасовом режиме занимались шитьем. Платили мало, но они, работая, оставались дома, присматривали за малышами и готовили на всю семью. Взорвавшись от возмущения действиями синьора Росси, Кончетта больше не заговаривала о нем, но Сальваторе знал, что радоваться ей нечему. Однажды вечером он услышал приглушенный разговор родителей на крыше. Отец говорил с нажимом, но мягко, хотя Сальваторе не смог разобрать его слов. Но материнские различил.

– Больше никаких детей, Джованни. Только не это, умоляю тебя.

Он понял, что она имела в виду.

Год заканчивался. Однажды он шел с отцом по Малберри-стрит, когда из ресторана вдруг выбежал и бросился их догонять дядя Луиджи. «Скорее!» – кликнул он. Великий Карузо пожаловал отобедать и хочет с ними потолковать.

Карузо сердечно поздоровался и расспросил о всей родне.

– Засвидетельствуйте мое почтение вашей супруге, – сказал он Джованни, и тот пообещал, что так и сделает.

Хорошо ли идут дела?

– Assolutamente[58], – заверил Джованни. – Все отлично.

– Bene[59]. Bene, – ответил Карузо. – А к брату своему ты добр? – обратился он к Сальваторе.

– Да, – поклялся тот.

– А в школе стараешься?

– Как никогда раньше, – встрял отец, не дав Сальваторе ответить.

Сальваторе перехватил удивленный взгляд дяди Луиджи, но Карузо туда не смотрел и ничего не заметил. Он извлек из кармана конверт и протянул его Джованни.

– Два билета в оперу, вам и супруге, – просиял он. – Вы же придете?

– Конечно! – Джованни не знал, какими словами благодарить.

После этой беседы они немного прошлись по улице, и вот отец повернулся к Сальваторе.

– Я не мог сказать ему о нашем горе, Тото, – неловко произнес он. – Не захотел, чтобы он знал, что ты больше не ходишь в школу.

– Я понимаю, папа, – откликнулся Сальваторе.

– Я ведь тоже Карузо. Мне не годится brutta figura.

Потерять лицо. Итальянская гордость. Сальваторе понял. Он даже осмелился сжать отцовскую руку:

– Ты был прав, папа.

Однако в день спектакля мать заявила, что ей нездоровится.

– Возьми кого-нибудь из детей, – сказала она отцу. – Анна может пойти.

Но отец, минуту подумав, ответил, что коли уж Сальваторе был с ним, когда Карузо вручил билеты, то пусть идет он.

И гордо же вышагивал Сальваторе тем вечером на подступах к оперному театру, что на Бродвее! Большое квадратное здание, занявшее целый квартал между Тридцать девятой и Сороковой улицами, напомнило ему универмаг. Но в элегантности публики, одетой в вечерние наряды, сомневаться не приходилось. Он даже заметил серебристый «роллс-ройс», затормозивший у входа.

Сальваторе никогда не бывал в этой части города. Он освоился на пристани и людных улицах Финансового округа, но ему было незачем заходить севернее Гринвич-Виллиджа. Ему случалось наблюдать элегантных дам, входивших и выходивших из домов в конце Пятой авеню, но целые толпы в вечерних платьях были в диковину.

Внутри Сальваторе ахнул. Огромный зал с грандиозной люстрой был похож на неземной дворец. Тяжелый занавес из позолоченного дамаста скрывал сцену, а на огромном полукруге авансцены он увидел имена великих композиторов. О Бетховене он слышал, о Вагнере – нет. Но там же на всеобщий обзор было выставлено имя, наполнявшее гордостью каждого итальянца: Верди. А нынче давали его «Аиду».