Эдвард Ли – Телевидение (страница 38)
Неплохое достижение для насильника детей.
Уникально то, что твоя бригада состоит из закоренелых уголовников, освобождённых из мест лишения свободы при условии, что они будут убивать за Отечество. В основном это браконьеры, психотики, убийцы и, да, в бóльшей степени растлители малолетних. Идея состояла в том, чтобы истребить мирных жителей в этих нечеловеческих дальних краях, особенно детей, прежде чем дегенераты смогут созреть и размножаться, чтобы нажить ещё больше врагов рейху. Итак, у тебя есть всё это. Ты проходишь путь от отбросов земли до титулованного командира СС, отвечающего за выполнение приказа дер Фюрера о надлежащем "жизненном пространстве" для настоящих немцев.
И теперь у тебя есть карт-бланш, чтобы трахнуть и убить каждую маленькую девочку в Восточной Европе.
Сжигание мирных жителей заживо в церквях - одно из развлечений в полевых условиях, но когда ты на выходных, твоё любимое занятие - похитить молодую девушку, раздеть её и неоднократно насиловать; когда ты уже не можешь кончить, вкалываешь ей полмиллиграмма стрихнина и просто сидишь и смотришь, лаская свои измученные гениталии, как девушку сначала начинает неудержимо рвать, опорожнять кишечник, а потом у неё начинаются катастрофические припадки. Её спина и ноги выгибаются до невероятной степени, глаза кровоточат, руки и ноги сжимаются в кулаки, челюсти сдвигаются так сильно, что ломаются зубы. Затем она начинает конвульсивно принимать репертуар съёжившихся поз. Врачи говорили тебе, что это похоже на сильнейшие судороги в ногах, которые невозможно облегчить, и ты наслаждаешься мыслью о том, что причиняешь девушке такую сильную боль. Лучше всего - судороги лицевых мышц, которые превращают лицо в безумную, ухмыляющуюся гримасу. В конце концов, большинство жертв умирают, потому что мышцы горла перекрывают дыхательные пути, а тех, кто этого не делает, ты подвешиваешь на рояльной струне.
Может, ты и не знал, что в августе 1944 года, участвуя в "борьбе с повстанцами" под Варшавой, твоё подразделение захватит детский сад, полный пятисот детей в возрасте до шести лет. Ты приказываешь убить их всех, но только тупыми предметами и прикладами винтовок, потому что тебе нужно экономить боеприпасы, и ты делаешь то же самое в Словакии и Венгрии. За доблестную службу ты награждён Рыцарским крестом Железного креста, а штурмовой бригаде СС "Дирлевангер" приписывают убийство по меньшей мере сорока тысяч гражданских лиц...
Тебя зовут Вилли, но в тюремном блоке тебя называют "Крысой", потому что у тебя на затылке свисает дерьмовый хвостик, похожий на крысиный, и ты лысеешь, и твои глаза тревожно близко посажены из-за пережитков кровосмешения в твоём наследственном прошлом.
Хотя ты совершил много преступлений до двадцати пяти лет (кража, кража со взломом, нападение с целью убийства и, особенно, растление малолетних) каким-то образом ты умудрялся ни разу не попасться. Ещё более чудесным образом, примерно в этом возрасте тебя нанимают ночным уборщиком в родильный дом. Конечно, они проверяют тебя, но ты проходишь проверку с честью!
В больнице есть несколько детских палат, в каждой есть пост медсестёр, где всегда кто-то, обычно младший медицинский персонал, обходит палату двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю и проверяет любые вспышки плача, даже посреди ночи. Но по правде говоря, их главная задача - менять подгузники, а твоя главная задача - отвезти мешок с бельём в прачечную, когда он наполнится. Ты полагаешь, что всё дело в сладком аромате детских фекалий. Это действительно проникает в твою голову и вызывает течь из твоего члена. Это делает тебя возбуждённым, и ты всегда должен дрочить после того, как отвозишь мешок, и ты не думаешь ни о каких милашках медсёстрах, ты думаешь о детях.
Иногда ты спишь и на самом деле вспоминаешь что-то давно прошедшее. Могут ли люди вспомнить события, произошедшие с ними, когда им было три-четыре года? Ну, ты уверен, что можешь, и ты помнишь, как твоя мачеха ненавидела слушать, как плачут её младенцы - у неё их было двое, одному полгода, другому полтора года. Но ты был хорошим мальчиком и никогда не плакал; она говорила это тебе так много раз.
Во всяком случае, ты помнишь, как сидел на детском стульчике и смотрел, как она хватала руками каждую головку плачущего ребёнка, а потом она трясла, трясла, трясла, трясла головкой так сильно, что голова и её руки расплывались, и она делала это с головкой каждого ребёнка в течение нескольких минут, и вдруг их головы просто болтались на шеё, и они смотрели вверх с открытым ртом, и она использовала пипетку, чтобы дать им ещё и виски, и между этим и тряской голов, они никогда не плакали снова. И у тебя была довольно хорошая идея, почему ты никогда не плакал в детстве...
Поэтому, когда ты становился старше, ты слышал об этом и читал об этом: синдром тряски младенца. Это деформирует их мягкие кости черепа и ушибает их мозг и вызывает всевозможные психические проблемы и трудности с обучением, когда они становятся старше. Другими словами, это отымеет этих младенцев на всю оставшуюся жизнь.
И тебе нравится эта идея. Потому что ты знаешь, что с тобой поступили так же.
Один из твоих соседей - наркоторговец по имени Кип, и когда ты говоришь, что хочешь купить что-то, от чего люди засыпают, он продаёт тебе эту штуку под названием доксепин.
- Просто положи четверть одной из этих таблеток ей в напиток, и она будет отсутствовать в течение часа или больше, - обещает Кип.
Это то, о чём ты думал в течение долгого времени...
Кэти всегда работает с половины восьмого вечера в палате D. Она хорошенькая и у неё большие сиськи, и ты можешь немного видеть её соски через её белую форму медсестры, но тебе всё равно.
- Вилли? - говорит она, как делала много раз. - Не мог бы ты принести мне кофе из автомата? И захвати что-нибудь для себя тоже.
- Конечно, мисс Кэти, - говоришь ты. - Сливки и сахар, верно?
- Да, спасибо.
Ты берёшь предложенные деньги и уходишь, а к автомату добираешься быстро, не бросаясь в глаза. Ты наливаешь ей кофе, добавляешь четверть таблетки, добавляешь сахар и сливки. Ты пробуешь это пальцем и ничего не обнаруживаешь. Себе ты покупаешь пачку чипсов.
Когда ты приносишь ей кофе, она понижает голос, разговаривая по мобильному телефону. Может быть, она говорит о тебе - ты знаешь, что выглядишь немного забавно, - но тебе всё равно. Вероятно, парень, с которым она разговаривает, кто-то, с кем она трахается. Может быть, она забеременеет, родит ребёнка, тогда и этого ребёнка можно будет испортить. Но ты дал волю фантазии. У тебя есть работа!
Ты исчезаешь и протираешь главный холл, затем оглядываешься на пост медсестры и видишь Кэти, лежащую лицом вниз на столе. Ты оказываешься в палате в мгновение ока, тряся головами младенцев так быстро и так сильно, как только можешь. Одного за другим, одного за другим. Встряхиваешь, встряхиваешь, встряхиваешь, встряхиваешь, встряхиваешь, встряхиваешь... и так далее, и так далее, и так далее, пока ты не закончил со всеми двадцатью младенцами в палате. Они будут умственно отсталыми. Они не смогут правильно говорить или правильно учиться. Ты сияешь, гордишься собой, когда думаешь о том, что ты только что сделал, и теперь ты будешь делать это постоянно. Ты испортишь столько младенцев, сколько сможешь, точно так же, как мир испортил тебя.
- Мисс Кэти? - говоришь ты, хлопая её по плечу час спустя. - Просыпайтесь сейчас же.
- Что... А? - бормочет она и отрывает голову от стола.
- Вы уснули. Но не волнуйтесь, никто не видел.
- О, дерьмо, - она смотрит на тебя умоляюще. - Пожалуйста, никому не говори, Вилли. Меня могут уволить.
- Конечно, я бы никогда никому не рассказал, - уверяешь ты её. - Увидимся позже.
Затем ты толкаешь свою тележку для швабры в следующую палату. Ты будешь делать одно и то же несколько раз в разных палатах в течение следующего года: испортишь пару сотен младенцев.
Но, увы, ни одна вечеринка не длится вечно, не так ли? В конце концов, тебя поймают, когда одна из медсестёр проснётся слишком рано, закричит так громко, что все на этаже услышат, и когда ворвутся охранники, они увидят в стекле палаты тебя с головой ребёнка в руках, маниакально ухмыляющегося, трясущего, трясущего, трясущего, трясущего...
Такое ощущение, будто Фартинга рвёт диареей, глаза его таращатся, и он чувствует, что падает, как будто держался за верёвку над большой пропастью, а потом эта верёвка была перерезана.
Фартинг падает, летит в воздухе, волосы развеваются. Это выстрелы, которые он слышит? Это крики? Его память черна как ночь и просачивается, пузырится, как горячая смола, но затем образы начинают всплывать на поверхность с каждым лопающимся пузырём:
Дирлевангер, Дамер, резня индейцев и скальпирование детей, и так далее, и так далее, всё, что Фартинг был вынужден наблюдать по этому адскому телевидению и был вынужден показывать другим. Он прекрасно знает, что мир с такими вещами в нём не мир для него. Но, наконец, есть некоторое утешение. Он может покончить со всем этим, прострелив себе голову из того большого пистолета, спрятанного под плиткой внутреннего дворика, не так ли?
Последний чёрный пузырь смолы лопается, и он видит не дефективного сумасшедшего по имени "Крыса", трясущего всех этих младенцев за головы, а...