Эдвард Ли – Адский Дом (страница 50)
Бернс невольно рассмеялся.
- Сью, ты никогда больше его не увидишь. Даже если мы переведем его сюда, в тюрьму, это будет далеко от того места, куда вы направитесь. Свидания между двумя осужденными просто не допускаются.
Она закатила глаза, как будто его ответ был наивным.
- Да, да, конечно. Но скажи ему, хорошо?
Бернс обернулся в дверях.
- Я скажу ему, если ты скажешь, что было в пепельнице.
Она поморщилась, ее морщины стали интенсивнее.
- Черт, чувак, я не могу! Спроси меня еще о чем-нибудь!
- Все в порядке. - Он пристально посмотрел на нее. - Что ты сделала с кровью?
Ее ухмылка стала похотливой.
- Мы ее выпили.
- Ты полна дерьма, Сью. Хорошо проведи время, занимаясь жизнью. - Он открыл дверь.
- Подожди! Ты прав. Мы ее не пили. Я просто дурачила тебя. - Она поднесла два пальца ко рту, обозначая клыки.
Затем ее голос снова стал хриплым, и на этот раз от ее улыбки у него по спине пробежал холодок.
- Мы сохранили кровь...
- Сохранили? - недоверчиво спросил он.
- Мы сохранили все до последней капли.
Бернс быстро вышел из комнаты, а Сьюзен Мейтленд крикнула ему вслед:
- Скажи Фредди, что я все еще люблю его, как ты и обещал, ты, полицейский ублюдок!
Глава десятая
Даже без соляной маски Бонифаций не мог выражать страх на его лице, не с большей частью плоти, содранной с его лица. Теперь, без маски, он смотрел на свой двор из окна своих покоев... вздрагивая.
Его собственные прорицатели теперь начали проверять то же самое: в его ауре был изъян, в Потоке была неровность.
Возвышенный герцог пытался отвлечься на свою любимую органическую игрушку, главную субретку двора, Сладострастие.
- Вот так, мой самый отвратительный господин? - спросила она, поднимая глаза от его широких колен.
Бонифаций уже ничего не чувствовал, его вечная похоть была разрушена этими новыми заботами.
Би-лицевая процедура была единственным люциферским улучшением Сладострастия. Возможно, именно его любовь к дихотомиям продиктовала это странное предпочтение. Эротическое с оттенком тошнотворного; прекрасное с крапинками отвратительного.
Это было единственное хирургическое усовершенствование Сладострастия: у нее было два лица. Верхнее лицо, которое она почти всегда носила для удовольствия своего хозяина, было лицом Гнидокса, безносого существа из Внешних Секторов, с вертикальными веками, вертикальным ртом, похожим на свернувшуюся кашу, и шишковатыми щеками, покрытыми нарывами. В каждой бороздке помещалась Кровавая Личинка. Пожалуй, это было единственное лицо в Аду, более отвратительное, чем лицо Бонифация.
Бонифаций не хотел признавать, что его чресла предают его. Ему нужно было вдохновение.
- Развлеки меня, шлюха. - Его изъеденная ржавчиной рука указала на черно-сияющую Пасифаю, которая вышла вперед с ухмылкой.
- Помоги Матери Ночи, Королеве Лабиринта, - приказал Бонифаций. - Я прекрасно знаю, что ты ее любишь.
Сладострастие содрогнулась.
- Я люблю только тебя, мой ужасный хозяин.
Бонифация это не волновало.
- Да, да, но... помоги ей. Я люблю смотреть.
Она встала с его колен, и лицо ее было таким грязным, что даже Билетер, охранявший дверь, отвернулся. Сладострастие подползла на четвереньках к Пасифае, которая стояла, уперев черные руки в черные бедра и раздвинув блестящие черные ноги.
Мать Ночи блаженно вздохнула, когда отвратительный рот Сладострастия нашел полуночную черную борозду ее лона.
- Да, - одобрил Бонифаций.
Пасифая завертелась на месте, ее возбуждение набухало в груди. Ее чернильно-черные руки ласкали ее собственные изгибы, а усилия Сладострастия становились все более пылкими. Вскоре оргазм Матери Ночи стал неизбежным, и когда черные пальцы стимулировали набухшие черные соски, из них вылилось молоко, темное, как сырая нефть.
И тут Пасифая испустила беззвучный вопль блаженства.
Бонифаций отчасти возбудился от этого зрелища. "Но мне нужно больше", - подумал он.
- Освободи свой мочевой пузырь сейчас же, в лицо моей шлюхе, - приказал он, а затем, обращаясь к Сладострастию, добавил:
- Тебе нравится это, любовь моя? Не так ли?
- О да, мой отвратительный господин, - с величайшим рвением ответила Сладострастие.
Пасифая раздвинула ноги еще шире... затем опустошила свой бездонный пузырь прямо в лицо Сладострастию. Струйка мочи была черной, как смоль.
Когда унижение закончилось, Бонифаций, обеспокоенный напряжением своих забот, все еще не был готов к выступлению. Вместо того чтобы признаться в этом, он сделал вид, что ему все равно, вместо этого схватил Сладострастие за шею и высунул ее лицо в окно. Снизу послышалось несколько криков.
- Посмотри, любовь моя, на мой двор. Пусть твое безумное видение упивается видом моей Инволюции, которая приближается к завершению.
Девка так и сделала, ее человеческие очертания и фигура песочных часов вдохновляли больше, чем все, что он когда-либо видел, и даже лучше – физическое совершенство, испорченное гнилостным лицом.
- Ты видишь?
Вертикальные веки моргали над глазами, как темная слизь. Во дворе Нечестивые Плотники закончили варить длинные куски Друидского дуба, вырезали из них корыта и согнули их в точные геометрические изгибы. С юго-восточного угла двора они начали соединяться друг с другом.
- Это прекрасно, мой самый неблагодарный господин, - раздался ее низкий, но томно-сладкий голос из мерзкого рта. - Но я не понимаю...
Бонифаций провел грязными руками по ее гладкой спине и бедрам.
- Конечно, нет, моя дорогая, потому что ты невежественная шлюха, которая не способна понять. Верно?
- О да, мой великий Возвышенный герцог. Ты совершенно прав. Всегда прав.
- Когда столярное дело будет закончено, на корыте будет начертана самая Нечестивая Спираль. - Похотливый палец провел по пушистому лобковому бугорку соответствующей спиралью. - Скажи мне, как это будет красиво.
Субретка повернулась, ее груди с большими сосками пылали. Вертикальный рот ответил:
- Это будет так же прекрасно, как твое собственное лицо, мой великий, - и без колебаний грудь опустилась, и ее лицо приблизилось к его лицу, и она поцеловала безгубую выемку, которая раньше была его ртом.
Бледная плоть Бонифация лежала, как нечто неописуемое, на отделанной свинцом кровати. Только субретка, столь же хорошо подготовленная, как Сладострастие, могла даже смотреть на него без кровоизлияния. Возвышенный герцог был настолько уродлив. Его гениталии свисали так же неописуемо.
- А теперь, моя самая никчемная шлюшка, - прохрипел он, - поцелуй меня еще раз, но своим человеческим лицом.
Как Двуликая, человеческое лицо Сладострастие скрывала под шарфом, единственным одеянием, которое она носила в таких случаях. Ее живот сжался, а грудь поднялась, когда она выпрямилась и схватилась за свои длинные светлые волосы... и потянула.
"Ужасно красиво", - подумал Бонифаций, не сводя глаз с хирургического чуда.
Отвратительное лицо Гнидокса скользнуло по черепу Сладострастия, и когда оно было достаточно приподнято, его больше не было видно, оно было спрятано под блестящей светлой гривой и теперь заменено тем же прекрасным человеческим лицом, которое она носила в Живом Мире.
Теперь ее человеческие губы соединились с губами чудовищного герцога, язык беззастенчиво блуждал в изъеденной язвами впадине.
- А теперь, - потребовал он, - последний поцелуй для твоего дорогого отца, чей дух я лично отправил в тело блохи. - Затем он поднял палку, на которую была насажена отрубленная голова биологического отца Сладострастия. Его мозг давно был вытащен и сожжен, а плоть на лице теперь висела гнилыми клочьями.
С такой же страстью Сладострастие поцеловала мертвые губы.
- А теперь убирайся с глаз моих, бесполезная собственность, - сказал Бонифаций, - и скажи Виллирмозу, что необходимо его присутствие.