Эдвард Фредерик Бенсон – Ужас в ночи (страница 9)
Я уже хотел вытолкнуть на сцену дух черной магии, как вдруг в моей памяти всплыли слова Махмута: «При нем черная магия, способная поднимать мертвых», – и меня охватило сильное любопытство, полностью подавившее отвращение и страх.
– Стой, – прошептал я Уэстону, – он будет использовать черную магию.
Ветер вновь на мгновение стих, и я опять услышал над головой крик ястреба, на этот раз ближе и, возможно, не одного.
Тем временем Ахмет размотал лицо Абдула и снял повязку, которой сразу после смерти подвязывают нижнюю челюсть и которую, по арабской традиции, не снимают при похоронах. Со своего места я увидел, как челюсть покойника отвисла, словно еще не скованная трупным окоченением, хотя он был мертв уже шестьдесят часов и ветер, дувший в нашу сторону, нес жуткий запах смерти. Несмотря на это, жгучее любопытство к тому, что мерзкий кладбищенский вор будет делать дальше, по-прежнему заглушало во мне все остальные чувства Тот, не обращая внимания на разверстый рот покойника, занимался своим делом.
Из лежавшей неподалеку груды одежды он выудил два маленьких черных кубика, которые теперь надежно сокрыты на илистом дне Нила, и энергично потер их друг о друга. Постепенно они загорелись слабым бледно-желтым светом, и руки Ахмета окутало дрожащее фосфоресцирующее сияние. Один из кубиков он положил в открытый рот трупа, а другой – себе в рот. Обняв покойника, словно в танце, он прижался губами к его губам и стал вдувать воздух в его легкие. Внезапно Ахмет отшатнулся, резко вздохнув не то от изумления, не то от страха, и замер в нерешительности. Кубик, который он положил покойнику в рот, оказался крепко зажат у того между зубами. После минутного колебания Ахмет выудил из кучи своей одежды нож, которым вскрывал крышку гроба. Держа его за спиной, другой рукой он не без усилий вынул изо рта покойника кубик и проговорил:
– Абдул, я твой друг и клянусь передать твои деньги Мухаммеду, если ты скажешь мне, где они.
Готов поспорить, что губы покойника дрогнули и веки затрепетали, словно крылья раненой птицы, но меня охватил такой ужас, что я не удержался от крика, и Ахмет резко обернулся. В следующий миг дух черной магии в полном облачении выступил из тени деревьев и предстал перед Ахметом. Несчастный на мгновение окаменел, а потом на дрожащих ногах ринулся бежать и упал в раскопанную могилу.
Сбросив глаза и зубы африта[24], Уэстон в гневе повернулся ко мне.
– Ты все испортил! Дальше могло начаться самое интересное… – Резко оборвав себя, он уставился на покойного Абдула, который выглянул из гроба, покачнулся и, дрогнув, рухнул на землю лицом вниз. Мгновение труп лежал неподвижно, а затем безо всякой видимой причины перевернулся на спину, уставившись открытыми глазами в небеса. Лицо его было покрыто пылью и свежей кровью. При падении он зацепился за гвоздь, порвав саван и скрытую под ним одежду, в которой умер, ибо арабы не обмывают мертвых. Сквозь дыру виднелось обнаженное правое плечо.
Не с первого раза Уэстону удалось выговорить:
– Я отправлюсь в полицию, если ты останешься здесь присмотреть за Ахметом, чтобы тот не сбежал.
Я наотрез отказался, и мы, накрыв труп гробом, чтобы защитить от ястребов, связали Ахмета его же веревкой и повезли в Луксор.
На следующее утро к нам заглянул Мухаммед.
– Я так и знал, что Ахмету было известно, где деньги! – торжествуя, заявил он.
– И где же они были?
– В маленьком кошельке, привязанном к плечу. Подлец уже запустил туда лапу. Глядите, – и он вынул из кармана кошелек. – Все здесь: двадцать английских банкнот по пять фунтов.
Мы пришли к несколько иному выводу. Даже Уэстон готов был признать, что Ахмет надеялся выведать у покойника секрет сокровищ, чтобы потом снова убить его и закопать. Однако это лишь предположение.
Другой факт, представляющий интерес в этой истории, – два подобранных нами на могиле черных кубика, исчерченные загадочными письменами. Как‐то вечером я положил их на ладонь Махмуту, когда он развлекал нас своим занятным «чтением мыслей». Мальчик в ужасе закричал, что явился дух черной магии, и я, хотя не был в том полностью уверен, все же счел безопасным выбросить их в Нил. Уэстон немного поворчал, утверждая, что хотел сдать их в Британский музей, однако не сомневаюсь, что он придумал это задним числом.
Кондуктор автобуса
Мы с Хью Грейнджером, моим другом, недавно вернулись после двухдневной поездки за город, где останавливались в доме со зловещей репутацией: предполагается, что там обитают особенно страшные и агрессивные привидения. Обстановка в нем соответствующая: якобинская архитектура, дубовые панели, длинные коридоры и высокие сводчатые потолки. Дом стоит в очень уединенном месте и окружен мрачным сосновым лесом, бормочущим в темноте. Все время, пока мы там гостили, за окнами бушевала буря с сильными юго-западными ветрами и ливнями, трубы днем и ночью стонали на разные голоса, неупокоенные души вели долгие беседы среди деревьев, а в окна беспрестанно кто‐то стучал.
Однако, несмотря на столь впечатляющие декорации, в которых, казалось бы, неизбежны сверхъестественные явления, ничего подобного не произошло. При этом надо прибавить, что мое состояние тоже прекрасно подходило для лицезрения или даже выдумывания видений и шумов, в поисках которых мы приехали в этот дом. Все время, что мы там провели, я находился в тревожном ожидании и обе ночи в ужасе пролежал без сна, боясь темноты, но еще больше – того, что могло обнаружиться при свете свечи.
После возвращения в город Хью Грейнджер заглянул ко мне на ужин, и беседа, естественно, вскоре коснулась этой увлекательной темы.
– Ума не приложу, зачем ты охотишься на призраков, – заметил Хью. – Все время, пока мы там были, ты стучал зубами и трясся от страха. Или тебе нравится бояться?
Хью, хотя и умен, в некоторых вопросах на удивление несообразителен.
– Ну конечно, я люблю бояться! – воскликнул я. – Чем страшнее, тем лучше. Страх – одно из самых захватывающих и насыщенных чувств. Когда боишься, забываешь обо всем.
– Так или иначе, то, что ни один из нас ничего не увидел, подтверждает мое давнее убеждение, – заявил Хью.
– И что же это за убеждение?
– Что эти явления исключительно объективны, а не субъективны, и состояние ума никак не влияет на восприятие, равно как окружение или обстоятельства. Взять Осбертон – он годами слывет домом с привидениями и, несомненно, имеет все необходимые атрибуты. Взять также тебя – нервы на пределе, боишься оглянуться или зажечь свечу, лишь бы не увидеть чего‐нибудь. Вот, кажется, нужный человек в нужном месте, если призраки субъективны.
Хью встал и зажег сигарету. Глядя на него, я уже готовился возразить, поскольку прекрасно помнил, как однажды по никому не известной причине этот высокий и широкий человек сделался дрожащим клубком расстроенных нервов. Как ни странно, именно в этот момент Хью впервые заговорил о том случае сам.
– Ты можешь возразить, что мне тоже не стоило ехать, потому что я уж точно неподходящий человек в неподходящем месте. Однако это не так. Ты, несмотря на все свои страхи и ожидания, ни разу не видел привидений. А я видел, хотя трудно придумать более невероятного кандидата. И пусть теперь мои нервы уже в порядке, тогда я едва не сошел с ума. – Он уселся в кресло. – Ты, конечно, помнишь то время, когда я очутился на грани сумасшествия. Теперь я, думается, полностью оправился и хочу объяснить тебе причину. Раньше я никому об этом не рассказывал – не мог. Притом ничего страшного как будто не произошло – напротив, мне явился весьма дружелюбный и полезный призрак. Однако явился он с другой стороны, из той таинственной тьмы, которой окутана жизнь.
Сначала вкратце хочу изложить тебе свою теорию насчет встреч с призраками, – продолжал Хью, – и лучше всего сделать это на примере. Представь, что ты, я и вообще все на свете смотрим в маленькое отверстие, проделанное в листе картона, который все время движется и вращается. Прямо вплотную к этому листу картона находится еще один, который тоже непрерывно движется, подчиняясь своим законам. В нем тоже есть отверстие, и, когда эти отверстия – то, через которое смотрим мы, и другое, ведущее в мир духов, – по счастливой случайности совпадают, мы смотрим насквозь и только тогда видим или слышим явления потустороннего мира. Для большинства людей эти отверстия не совпадают никогда, кроме как в час смерти, когда останавливают свое движение. Думаю, так мы и переходим в мир иной. Для некоторых эти отверстия относительно велики и постоянно оказываются друг напротив друга. Таковы, например, ясновидцы и медиумы. Но я, насколько мне известно, ни то ни другое и уже давно смирился с тем, что мне не суждено увидеть призраков. Вероятность того, что мое крошечное отверстие окажется напротив другого, не подлежала исчислению. Тем не менее это произошло и потрясло меня до глубины души.
Мне уже доводилось слышать подобную теорию, и, хотя Хью изложил ее весьма художественно, она ни в малейшей степени не убедительна и не имеет практического смысла. Может, все так, а может, и нет.
– Надеюсь, твой призрак оригинальнее твоей теории, – сказал я, возвращая его к теме.
– Думаю, да. Тебе судить.
Я подбросил в камин угля и поворошил его кочергой. По моему стойкому убеждению, у Хью большой талант рассказчика и склонность к драматизму, которая так необходима, чтобы рассказывать истории. Еще раньше я предлагал ему сделать это своей профессией: в трудные, как всегда, времена сидеть у фонтана на площади Пиккадилли и рассказывать прохожим сказки в арабском духе за вознаграждение. Я сознаю, что большинству людей не нравятся длинные истории; тем не менее для немногочисленных любителей обстоятельных повестей о пережитом, включая меня, Хью – идеальный рассказчик. Его теории и примеры мне безразличны, но вот рассказ о действительном происшествии я желаю услышать во всех подробностях.