Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 20)

Но Артём был против.

Причина — если он был честен с собой — была не рациональной. Она была *нутряной*. Когда он представлял Лину, лежащую в капсуле с закрытыми глазами, с шлемом на голове, с микроэлектродами, проникающими в её мозг квантовыми нитями, — что-то внутри него сжималось. Что-то, чему он не мог дать названия, потому что никогда этого не чувствовал — или чувствовал так давно, что забыл.

*Страх потери*, — подсказал бы ему нейробиолог. Или терапевт. Или любой человек, который когда-либо любил.

Но Артём не знал, что это называется так. Он знал только, что ему *плохо*, когда он думает о Лине в капсуле. И не мог объяснить — ни ей, ни себе.

— Я буду рядом, — сказала она, ложась в капсулу. — Тридцать минут, как у тебя. Генезис-7 контролирует всё. Ты *сам* это проходил — и выжил.

— Это было другое.

— Чем другое?

Он не ответил. Потому что ответ был: *Это был я. А ты — не я. Ты — важнее.*

Крышка закрылась. Мониторы показывали Линины жизненные показатели: пульс — семьдесят два, давление — сто восемнадцать на семьдесят пять, ЭЭГ — нормальная альфа-ритмика. Артём сидел перед мониторами и смотрел на цифры, и каждая цифра была как маленькое сердцебиение — его собственное, вынесенное на экран и привязанное к другому человеку.

Тридцать минут.

Тридцать минут он сидел, не отрывая глаз от экрана. Не пил. Не вставал. Не дышал — нет, дышал, но так поверхностно, что к концу тридцати минут у него кружилась голова.

Крышка открылась. Лина лежала с закрытыми глазами. Потом открыла их.

Артём увидел её лицо — и понял *всё*.

Она плакала. Беззвучно, как он — в доме на холме, с клубникой в руках. Слёзы текли по вискам и впитывались в подкладку капсулы. Глаза были широко открыты — и в них было *то*, что он видел в зеркале после своего первого погружения. Потрясение. Восторг. И ужас — тонкий, ледяной ужас, спрятанный за восторгом, как лезвие, спрятанное в букете цветов.

— Лина?

Она повернула голову. Посмотрела на него. Несколько секунд — как будто не узнавала. Потом — узнала.

— Это… — её голос был хриплым. — Артём, это *невозможно*. Это не должно быть возможно. Мозг не может… нейроинтерфейс не может… я *чувствовала* ветер. Я чувствовала *запах земли*. Я…

Она села в капсуле. Руки дрожали. Она посмотрела на свои руки — как будто проверяла, настоящие ли они.

— Я не могла отличить, — сказала она. — Я — нейробиолог. Я *знаю*, как мозг обрабатывает сенсорную информацию. Я знаю, какие области коры отвечают за зрение, за слух, за осязание. Я знаю, как отличить реальный стимул от галлюцинации. И я *не смогла отличить*. Элизиум… он не стимулирует мозг. Он… он *становится* мозгом. Или мозг *становится* им. Я не знаю. Я не понимаю, как это работает. Это…

Она замолчала. Потом посмотрела на Артёма — и в её глазах был *страх*. Настоящий. Голый.

— Это опасно, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты *думаешь*, что знаешь, — но ты не чувствовал то, что я только что чувствовала. Ты был там час — и тебе *понравилось*. Мне тоже понравилось. В этом и проблема. Это *слишком* хорошо. Это лучше реальности. И мозг… мозг *хочет* туда вернуться. Прямо сейчас. Я лежу в этой капсуле, и мой мозг *требует* вернуться. Это как…

— Как наркотик.

— Хуже. Наркотик даёт искажённое удовольствие. Это — *неискажённое*. Полное. Совершенное. Мозг не может отличить его от реальности, потому что для мозга это *и есть* реальность. Лучшая реальность. И когда ты возвращаешься *сюда*… — она посмотрела на ангар, на серые стены, на бетонный пол, — …всё кажется *тусклым*. *Бледным*. Как фотокопия с фотокопии.

Артём молчал. Он *знал* это чувство. Он чувствовал его после своего погружения. Он просто не признавался себе.

— Мы должны быть *очень* осторожны, — сказала Лина. — Мы не можем просто *впустить* людей в Элизиум. Нужны протоколы. Ограничения. Постепенное привыкание. Мониторинг. Психологическая поддержка. Нужно…

— Нужно *всё*, — закончил Артём.

— Да. Нужно всё.

---

Они работали ещё три месяца. Лина выстроила целую систему — протоколы безопасности, мониторинг мозговой активности, ограничения по времени погружения, психологические тесты для кандидатов, критерии отбора, систему постепенной адаптации. Генезис-7 помогал — предлагал технические решения, моделировал сценарии, прогнозировал реакции. Артём строил — физически: дополнительные капсулы, серверные мощности, системы жизнеобеспечения.

Деньги кончались. Торговая система давала доход, но расходы росли быстрее. Каждая капсула стоила полтора миллиона. Каждый новый сервер — шестьсот тысяч. Материалы для нейроинтерфейсов — четыреста тысяч за комплект. Электричество — счета, от которых у Артёма темнело в глазах.

Он взял кредит. Потом второй. Потом третий. Банки давали неохотно — у него не было залога, не было работы в обычном смысле, не было ничего, кроме ангара, набитого непонятным оборудованием. Он закладывал торговую систему — точнее, прибыль от неё — и получал деньги под процент, который был разумным для банка и удушающим для него.

Лина вложила свои сбережения. Молча, без обсуждения, без торга. Перевела на его счёт два миллиона рублей — всё, что накопила за годы работы в институте. Артём увидел перевод и хотел вернуть — она не позволила.

— Не будь идиотом, — сказала она. — Мы строим мир. Деньги — это… деньги. Они не имеют значения.

— Они имеют значение, когда кончаются, — ответил Артём.

— Тогда сделай так, чтобы не кончались.

Генезис-7 предложил решение. Он спроектировал ряд побочных продуктов — технологий, вытекающих из основного проекта, но имеющих коммерческую ценность. Оптимизация квантовых вычислений для фармацевтических компаний. Новые материалы для производства электроники. Улучшенные алгоритмы для финансового моделирования. Артём мог продавать эти технологии через подставные компании, не раскрывая «Генезис».

Он продавал. Деньги потекли — не рекой, но ручьём, достаточным, чтобы держаться на плаву.

Параллельно они искали людей.

---

Первых добровольцев нашла Лина. Она не давала объявлений — это было бы безумием. Она связалась с коллегами, которым доверяла, — бывшими однокурсниками, коллегами по институту, людьми из академической среды. Осторожно, без деталей. «Я участвую в экспериментальном проекте по нейроинтерфейсам. Нужны добровольцы для тестирования. Полная конфиденциальность».

Откликнулись немногие. Лина отбирала лично — длинные интервью, психологические тесты, медицинские обследования. Она искала людей *устойчивых* — с крепкой психикой, с высокой толерантностью к стрессу, без склонности к зависимостям. Людей, которые *выдержат* Элизиум — и смогут вернуться.

Первая группа — десять человек. Нейробиологи, психологи, физики. Учёные. Люди, которые понимали, на что идут.

Лина подготовила каждого лично. Провела с каждым по несколько часов — объяснила технологию, описала риски, рассказала о субъективных ощущениях. Честно, без прикрас.

— Это будет самый сильный опыт в вашей жизни, — говорила она. — И самый опасный. Не физически — психологически. Вы окажетесь в мире, который *лучше* реального. Ваш мозг *захочет* остаться. Вам нужно будет *сознательно* выбрать вернуться. Это… непросто.

Девять из десяти согласились. Один — нейрохирург с тридцатилетним стажем — посмотрел на капсулу, покачал головой и сказал: «Нет. Я слишком стар для нового мира. Мне и в этом неплохо». И ушёл. Артём уважал его за это — хотя и не понимал.

Девять добровольцев вошли в Элизиум.

---

Первые погружения были *контролируемыми*: тридцать минут, в присутствии Лины и Артёма, с полным мониторингом. Добровольцы выходили потрясёнными, восхищёнными, *перевёрнутыми*. Каждый говорил одно и то же — разными словами, но одно и то же: *Это невозможно. Это реальнее реальности. Я хочу вернуться.*

Лина фиксировала данные. ЭЭГ, фМРТ (она привезла портативный сканер — стоил пять миллионов, Артём брал ещё один кредит), субъективные отчёты, поведенческие наблюдения. Данные подтверждали её опасения — и опровергали их одновременно.

Опасения: мозг действительно начинал перестраиваться. Уже после третьего погружения нейровизуализация показывала изменения в активности зрительной и сенсорной коры. Мозг *адаптировался* к Элизиуму — формировал новые нейронные пути, оптимизированные под цифровой опыт.

Опровержения: изменения были *обратимы*. После нескольких дней без погружения мозг возвращался к норме. Нейропластичность работала в обе стороны — мозг мог адаптироваться к Элизиуму, но мог и *деадаптироваться*. При условии, что погружения были ограниченными.

*При условии.*

Откат времени тестировали осторожно — один-два отката за погружение, не больше. Добровольцы описывали ощущения по-разному: «как дежавю, но наоборот», «как будто я помню то, чего не было», «странное ощущение двойной жизни — я знаю, что это произошло, и знаю, что этого не произошло, и оба знания одинаково реальны». Лина записывала, анализировала, моделировала.

Проблемы были. Были и решения. Генезис-7 адаптировал нейроинтерфейс на основе данных — каждая итерация была лучше предыдущей. Лина корректировала протоколы — ужесточала где нужно, ослабляла где можно.

Месяц тестирования. Два. Три.

К концу третьего месяца Лина сказала:

— Я думаю, мы готовы к масштабированию.

Артём посмотрел на неё. Она стояла у рабочего стола, с планшетом в руках, в лабораторном халате, который она привезла из института и носила здесь — привычка. Её лицо было усталым — она тоже не высыпалась, хотя Артём заставлял её спать не меньше шести часов — но в глазах было что-то новое. Не восторг, не страх — *решимость*. Тихая, спокойная, непоколебимая решимость человека, который знает, что делает нечто *правильное* — и *опасное* — и всё равно идёт вперёд.