Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 27)

Нидия, однако, почти не нуждалась в его помощи, чтобы найти дорогу к популярному храму Исиды. Площадь перед храмом была теперь пуста, и слепая без препятствий проникла к священной решетке.

– Здесь нет ни души, – сказал толстый раб. – Чего тебе нужно, кого ты ищешь? Разве ты не знаешь, что жрецы не живут в храме?

– Позови погромче, – отвечала она нетерпеливо, – в святилище Исиды должен день и ночь дежурить один из жрецов.

Раб позвал, но никто не явился.

– Ну что, ты никого не видишь?

– Никого.

– Ошибаешься. Я слышу вздох, посмотри еще!

Раб, удивляясь и ворча себе под нос, озирался кругом своими сонными глазами, наконец, перед одним из жертвенников заметил склоненную фигуру, очевидно погруженную в созерцание.

– Я вижу какую-то фигуру, – объявил он, – и, судя по белым одеждам, это должен быть жрец.

– О, жрец Исиды! – воскликнула Нидия. – Служитель древнейшего божества, услышь меня!

– Кто это зовет? – послышался тихий, печальный голос.

– Некто, имеющий сообщить очень важную весть одному из членов вашего сословия: я пришла, чтобы сделать заявление, а не для того, чтобы допрашивать оракула.

– С кем ты желаешь говорить? Теперь не время для бесед, – уйди, не беспокой меня. Ночь принадлежит богам, а день – людям.

– Мне кажется, я узнаю твой голос! Ты именно тот, кого я ищу, – а между тем я слышала тебя всего один раз. Не ты ли жрец Апекидес?

– Да, я Апекидес, – отвечал жрец, выходя из алтаря и приближаясь к решетке.

– Это ты? Да будут благословенны боги!

Движением руки она приказала рабу удалиться. Тот, естественно, предполагая, что какое-нибудь суеверное опасение, касающееся, может быть, Ионы, привело слепую в храм, повиновался ей и сел на пол в некотором отдалении.

– Тише! – говорила Нидия быстро и вполголоса. – Это правда, что ты Апекидес?

– Если ты видела меня, разве ты не можешь припомнить мои черты?

– Я слепа, – отвечала Нидия, – но уши заменяют мне глаза, они-то и признали тебя. Но все-таки поклянись, что ты действительно Апекидес.

– Клянусь богами, моей правой рукой и луною!

– Тсс… Говори тише, нагнись ко мне, дай руку… Знаешь ты Арбака? О! Рука твоя холодеет… Но слушай дальше! Ты произносил страшную клятву?

– Кто ты такая, откуда ты, бедная девушка? – проговорил Апекидес с испугом. – Я тебя не знаю, не на твоей груди покоилась голова моя. Я никогда не видел тебя до этой минуты.

– Но ты слышал мой голос. Довольно! Об этом нам обоим стыдно вспоминать. Слушай – у тебя есть сестра…

– Говори, говори! Что с ней случилось?

– Ты знаешь, что такое пиры смерти, молодой чужеземец. Может быть, тебе нравится участвовать в них? А понравилось бы тебе, если бы на них присутствовала твоя сестра? Понравилось бы тебе видеть ее гостьей Арбака?

– О боги, он не посмеет!.. Девушка, если ты издеваешься надо мной – трепещи! Я разорву тебя на части!

– Я говорю сущую правду. И в эту самую минуту Иона находится в залах Арбака – его гостьей в первый раз. Ты сам знаешь, какая опасность в этом первом посещении! Прощай, я исполнила свой долг.

– Постой, постой! – воскликнул жрец, проводя по лбу своей исхудалой рукой. – Если это правда, то что надо сделать, чтобы спасти ее? Меня могут не впустить. Я не знаю всех ходов этого лабиринта. О Немезида! Поделом я наказан!

– Я отпущу раба, провожавшего меня, – будь ты моим проводником и товарищем. Я доведу тебя к потайной двери дома, я шепну тебе на ухо слово, по которому тебя впустят. Захвати с собой какое-нибудь оружие, оно может пригодиться!

– Постой одну минуту, – сказал Апекидес, удаляясь в одну из келий, помещавшихся по бокам храма. Через несколько мгновений он появился снова, закутанный в широкий плащ, скрывавший его священническую одежду, – такие плащи носили в то время люди всех классов. – Ну а теперь, – проговорил он, скрежеща зубами, – если только Арбак осмелился… Но нет, он не посмеет! Не посмеет! Зачем подозревать его? Неужели он такой низкий негодяй! Я не могу допустить этого. А между тем ведь он софист… Мрачный обманщик. О, да хранят ее боги… Но разве есть боги? Да, есть, по крайней мере, одна богиня, и к ней я прибегаю, – это богиня мщения!

Бормоча про себя несвязные слова, Апекидес, в сопровождении молчаливой слепой спутницы, быстро шел по безлюдным улицам к жилищу египтянина.

Раб, так неожиданно отосланный Нидией, пожал плечами, пробормотал себе под нос заклинание, но, впрочем, очень охотно побрел в своей кубикулум.

VIII. Уединение и монолог египтянина. – Анализ его характера

Вернемся назад и посмотрим, что происходило за несколько часов до описанных событий. На рассвете того самого дня, который Главк успел отметить белым, египтянин сидел один на вершине высокой пирамидальной башни, помещавшейся сбоку его дома. Высокий парапет, окружавший ее как стеной, вышина здания и мрачные деревья, осенявшие дом, не позволяли любопытному глазу проникнуть в это уединение. На столе перед Арбаком лежал свиток, покрытый таинственными письменами. В небесной выси звезды уже начинали бледнеть и меркнуть. Ночные тени, окутывавшие бесплодные вершины гор, понемногу рассеивались. Только над Везувием стояло густое, непроницаемое облако, которое за последние дни становилось все более и более темным и зловещим. Борьба мрака и света была всего заметнее над океаном, простиравшимся как тихое, исполинское озеро, окаймленное виноградниками и рощами. Кое-где белели стены городов, погруженных в сон и отлого спускающихся к морю.

То был священный час, когда египтянин обыкновенно предавался своей дерзновенной науке – искусству читать изменчивые судьбы людские по звездам.

Он исписал свиток, отметил свои наблюдения и, подперев щеку рукой, погрузился в глубокие думы.

– Опять звезды предостерегают меня! Значит, мне наверное грозит какая-то опасность, – проговорил он медленно, – опасность великая и внезапная. Звезды предвещают мне ту же жалкую участь, какую они, если верить нашим хроникам, когда-то предвещали Пирру: ему суждено было стремиться к великим целям, но ничем не наслаждаться, одерживать победы, но победы бесплодные, стяжать лавры, достигать славы, но не знать успеха и, наконец, помешаться на собственных предрассудках и быть убитым, как собака, черепицей от руки старухи! Право, звезды льстят мне, сближая меня с этим безумцем войны и обещая моим стремлениям к знанию те же результаты, какие сулили его безумному честолюбию, – вечные старания, но без верной цели! Труд Сизифа, гора и камни! – Кстати о камне. По-видимому, мне грозит смерть, сходная со смертью эпирца. Посмотрим еще. «Берегись, – говорят вещие звезды, – когда будешь проходить под ветхими кровлями, осажденными стенами или нависшими скалами, – камень, брошенный сверху, грозить тебе гибелью!» И опасность угрожает в близком будущем, хотя я не могу в точности определить дня и часа. Однако, если я избегну этой опасности, остаток моей жизни протечет ясно и светло, как полоса лунного света, отражающегося в водах. Я вижу почести, счастье, успех, сияющие на гребне каждой волны в той темной пучине, куда я должен погрузиться в конце концов. Неужели при такой блестящей судьбе за пределами опасности я не избегну самой опасности? В душе моей таится надежда, и это мужество – самое благоприятное предзнаменование. Если б мне суждено было погибнуть так скоро и так внезапно, мною овладело бы мрачное, леденящее предчувствие злого рока. Но у меня ясно на душе, и это предвещает спасение.

С этими словами египтянин поднялся с места и зашагал взад и вперед по узкому пространству плоской кровли. Затем, остановившись у парапета, он снова устремил взор на серое, печальное небо. Холодный, предрассветный ветерок освежал его пылающую голову, и мало-помалу мысли его пришли в обычное состояние спокойствия и рассудительности. Звезды, одна за другой, скрывались в глубине небес. Тогда глаза египтянина обратились на обширное пространство, расстилавшееся внизу. Смутно выделялись в заснувшей гавани мачты судов. Затихла дневная суета в этом центре роскоши и труда. Лишь кое-где перед колоннами храмов или в портиках замолкшего форума виднелись огоньки тусклой, утренней мглы. Ни звука не доносилось из центра неподвижного города, где через несколько часов снова забушуют страсти. Течение жизни остановилось, скованное ледяным поклоном сна. Из огромного амфитеатра, с его каменными сиденьями, нагроможденными друг на друга и имеющими вид какого-то свернувшегося в кружок дремлющего чудовища, подымался мрачный туман, сгущавшийся над темной зеленью, разбросанной там и сям. В эту пору, как и теперь, в глазах путешественника, после страшных переворотов семнадцати столетий, Помпея казалась городом мертвецов.

Даже океан – безмятежный, не знающий ни прилива, ни отлива океан, – также замер в глубокой тишине, и только из его груди вырывался, смягченный расстоянием, слабый, правильный ропот, подобный сонному дыханию. Вдаваясь далеко в зеленеющую, прекрасную страну, он словно сжимал в своих объятиях города, покато спускавшиеся к берегу, – Стабию, Геркуланум и Помпею, – этих возлюбленных чад своих.

– Вы спите, – промолвил египтянин, окидывая эти города грозным взором, – вы спите, – слава и цвет Кампании, – о, если б это был вечный сон смерти! Вы теперь драгоценные перлы императорской короны, – такими были когда-то и города Нила! Слава их сгинула, они спят вечным сном среди развалин, дворцы их и храмы обратились в могилы, змея лежит свернувшись на поросших травою улицах, ящерица греется на солнце в их опустелых сенях. В силу таинственного закона Природы, уничтожающей одних для того, чтобы возвеличить других, – вы преуспели на их развалинах. О, горделивый Рим! Ты похитил славу Сезостриса и Семирамиды, – ты разбойник, ты разжился награбленным добром! А эти города – рабы твоего могущества, на которые я взираю с высоты этой башни (я, последний потомок забытых царей) – да будут они прокляты! Настанет время, когда Египет будет отомщен! Когда золотой дом Нерона превратится в стойла для коней варваров, и ты, посеявший ветер своими завоеваниями, пожнешь бурю разрушения!