Эдвард Беллами – Очерки из будущего (страница 24)

Прав был Соломон, когда говорил, что нет ничего нового под солнцем. Сарданапал или сама Семирамида ничуть не удивились бы, услышав человеческий голос, провозгласивший время. Фонографические часы лишь заменили раба, который, стоя у бесшумных водяных часов, должен был следить за тем, как вода убывает, за века до того, как их научили тикать.

Утром, спустившись вниз, я первым делом отправился в контору клерка, чтобы узнать, нет ли писем, думая, что Холедж, который знал, что я пойду в эту гостиницу, если понадобиться, мог адресовать из сюда. Клерк протянул мне небольшую продолговатую коробку. Наверное, я уставился на нее с довольно беспомощным видом, потому что вскоре он сказал: "Прошу прощения, но я вижу, что вы с подобным не сталкивались. Если позволите, я покажу вам, как прочитать ваше письмо".

Я передал ему коробку, из которой он достал устройство из веретен и цилиндров и ловко поместил его в другую маленькую коробку, стоявшую на столе. К нему была прикреплена одна из двойных ушных трубок, которыми я уже знал как пользоваться. Когда я поставил ее на место, клерк коснулся пружины в коробке, которая привела в действие какой-то моторчик, и тут же раздался знакомый голос Дика Холеджа, который выразил сожаление, что из-за несчастного случая не смог встретиться со мной накануне вечером, и сообщил, что будет в отеле к тому времени, как я позавтракаю.

Письмо закончилось, услужливый клерк вынул цилиндры из коробки на столе, заменил их на те, в которых они пришли, и вернул их мне.

– Не правда ли, – сказал я, – довольно неудобно получать такие письма, когда под рукой нет такой маленькой машинки, чтобы заставить его говорить?

– Не часто случается, – ответил клерк, – что кто-то оказывается без своей незаменимой вещи, или, по крайней мере, там, где он не сможет ее одолжить.

– Своей незаменимой! – воскликнул я. – Как такое может быть?

В ответ клерк обратил мое внимание на маленькую коробочку, слегка похожую на футляр для бинокля, которую, теперь, когда он заговорил о ней, я увидел, что каждый человек в поле зрения носит с собой прикрепленной на боку.

– Мы называем его незаменимым, потому что он незаменим, в чем, несомненно, вы скоро убедитесь сами.

В зале для завтраков несколько дам и джентльменов, сидевших за столом, были заняты чтением или, скорее, прослушиванием утренней корреспонденции. Рядом с их тарелками лежала большая или меньшая куча маленьких коробочек, и один за другим они брали из каждой по цилиндру, клали их в свои незаменимые вещи и прижимали к уху. Выражение лица при чтении так сильно зависит от необходимой фиксации глаз, что информация поглощается с печатной или письменной страницы почти без изменения лица, которое при передаче голосом отзывается ответной игрой мимики. Я никогда не бывал так сильно поражен этим очевидным фактом, как во время наблюдения за выражением лиц этих людей, когда они слушали свою корреспонденцию. Разочарование, приятное удивление, досада, отвращение, возмущение и веселье попеременно были настолько читаемы на их лицах, что в большинстве случаев можно было с уверенностью сказать, каков, по крайней мере, тон письма. Мне пришло в голову, что если в прежние времена удовольствие от получения писем было настолько уравновешено тяжким трудом их написания, что позволяло держать переписку в определенных рамках, то в наши дни, когда писать – значит говорить, а слушать – значит читать, для почтовой службы не хватит ничего, кроме товарных поездов.

После того как я сделал заказ, официант принес любопытный продолговатый футляр с прикрепленной к нему ушной трубой и, поставив его передо мной, удалился. Я предвидел, что мне придется задавать много вопросов, прежде чем я закончу, и, если я не хочу быть занудой, мне лучше задавать их как можно меньше. Я решил выяснить, что это за штука, без посторонней помощи. Слова "Дейли Морнинг Геральд" недвусмысленно указывали на то, что это газета. Я подозревал, что выдающаяся большая ручка, если ее нажать, приведет ее в действие. Но, насколько я знал, она могла запуститься прямо посреди рекламы. Я присмотрелся внимательнее. На лицевой стороне машины было несколько печатных листков, расположенных по кругу, как цифры на циферблате. Очевидно, это были заголовки новостных статей. В центре круга находился маленький указатель, похожий на стрелку часов, движущуюся на шарнире. Я подвел указатель к определенной надписи, а затем с видом человека, прекрасно знакомого с устройством, поднес к ушам слуховую трубу и нажал на большую ручку. Точно! Это сработало как надо, причем настолько, что, если бы мне пришлось выбирать между этим и газетой, я бы непременно позволил своему завтраку остыть. Изобретатель аппарата, однако, предусмотрел столь болезненную дилемму, прикрепив к трубе простое приспособление, которое надежно удерживало ее на плечах за головой, а руки оставались свободными для ножа и вилки. Исподтишка подметив, как мои соседи приспособились, я не раздумывая подражал их примеру и вскоре, как и они, поглощал физическую и умственную пищу одновременно.

Пока я был так восхитительно занят, меня не менее восхитительно прервал Холедж, который, прибыв в отель и узнав, что я нахожусь в зале для завтраков, вошел и сел рядом со мной. Рассказав ему, как я восхищен новым видом газет, я высказал одно замечание, которое заключалось в том, что, похоже, не было способа пропустить скучные абзацы или неинтересные детали.

– Изобретение действительно было бы очень далеким от совершенства, – сказал он, – если бы такой возможности не было, но она есть.

Он попросил меня снова надеть трубу и, запустив машину, велел мне нажать на определенную ручку, сначала осторожно, а потом так сильно, как я захочу. Я так и сделал и обнаружил, что эффект "шкипера", как он называл эту ручку, заключался в том, что фонограф ускорял произнесение слов пропорционально давлению, по крайней мере, в десять раз по сравнению с обычной скоростью, но в любой момент, если на слух попадалось интересное слово, обычная скорость воспроизведения возобновлялась, и с помощью другой регулировки можно было заставить машину возвращаться назад и повторять текст столько, сколько захочется.

Когда я рассказал Холеджу о своем опыте с говорящими часами в моей комнате, он разразился бурным смехом.

– Я очень рад, что вы упомянули об этом именно сейчас, – сказал он, когда успокоился. – У нас есть пара часов до отправления поезда ко мне, и я проведу вас по заведению Ортона, где специализируются на этих говорящих часах. У меня в доме их несколько штук, и, поскольку я не хочу, чтобы вы до смерти пугались ночных часов, вам лучше получить некоторое представление о том, что должны делать часы в наше время.

Магазин Ортона, где мы оказались через полчаса, оказался весьма внушительным заведением, специализирующимся на часовых новинках, и особенно на новых фонографических часах. Управляющий, который был личным другом Холеджа и оказался очень любезным, сказал, что последние быстро вытесняют из употребления старомодные ударные часы.

– И неудивительно, – воскликнул он, – старомодный ударный механизм был безусловной помехой. Не говоря уже о том, что грубо объявлял о наступлении часа в благовоспитанной семье четырьмя, восемью или десятью резкими ударами, без вступления и извинений, этот способ не был даже достаточно внятным. Если только вы не были внимательны в момент начала грохота, вы никогда не смогли быть уверены в количестве ударов, чтобы точно определить, было ли их восемь, девять, десять или одиннадцать. Что касается половинных и четвертных ударов, то они были совершенно бесполезны, если только вы не знали, какой час был последним. И потом, я хотел бы спросить вас, почему, во имя здравого смысла, для того чтобы сказать, что сейчас двенадцать часов, нужно в двенадцать раз больше времени, чем для того, чтобы сказать, что сейчас один час.

Управляющий рассмеялся так же искренне, как и Холедж, узнав о моем испуге накануне вечером.

– Вам повезло, – сказал он, – что часы в вашей комнате оказались простым оповещателем времени, иначе вы легко могли бы быть напуганы до полусмерти.

К тому времени, когда он показал нам кое-что из своего ассортимента часов, я и сам стал придерживаться того же мнения. Обычное объявление часов и четвертей часов было самой простой функцией этих замечательных и в то же время банальных приборов. Мало было таких часов, которые не были бы устроены так, чтобы "улучшать время", как гласила старомодная фраза о молитвенных собраниях. Представления людей о том, что такое улучшение времени, сильно различались, и часы, соответственно, различались по характеру назидания, которое они давали. Были религиозные и сектантские часы, моральные часы, философские часы, часы для свободомыслящих и безбожников, литературные и поэтические часы, образовательные часы, фривольные и вакхические часы. В отделе религиозных часов можно было найти католические, пресвитерианские, методистские, епископальные и баптистские хронометры, которые, в связи с объявлением часа и четверти, повторяли какой-либо догмат конфессии с толковательным текстом. Здесь были и часы Талмейджа, и часы Сперджена, и часы Сторрса, и часы Брукса, которые соответственно отмечали бег времени фразами, взятыми из проповедей этих выдающихся богословов и повторенными в точности голосом и акцентами оригинала. В поразительной близости от религиозного отдела мне показали скептические часы. Они были так близко, что когда я стоял там, различные часы объявили час дня и последовавшая за этим война мнений была рассчитана на то, чтобы поколебать самые твердые убеждения. Особенно поразительными были наблюдения Ингерсолла, который стоял рядом со мной. Эффект настоящей перепалки был тем сильнее, что над всеми этими индивидуальными часами возвышались чучела авторов высказываний, которые они повторяли.