Эдуард Веркин – Звездолет с перебитым крылом (страница 33)

Не успел придумать, что там дальше, заорали сирены. Сирены удивительно мерзкие, могу поспорить, двести лет тому назад при крушении океанских лайнеров именно эти отвратительные сирены будили спящих пассажиров.

– Дамп двигателей через три секунды. Протокол четыре. Займите места по расписанию.

Я ухватился за скобу сбоку от ложемента. До места по расписанию не успею, если невесомость застанет врасплох, да еще минус ускорение…

– Дамп.

Сказала Мими. У нашего бортового компьютера противный писклявый голос, но это и понятно: бортовые компьютеры должны раздражать, а не успокаивать, я, когда слышу Мими, начинаю волноваться и искать, за что бы ухватиться покрепче.

Дамп.

Маршевый двигатель погас. В корме корабля треснуло, на полсекунды в глазах потемнело, все, норма. Невесомость.

Бутылка воды выскочила из держателя и поплыла к потолку, кувыркаясь.

– Макс! – рявкнул над ухом Ярс. – Макс! Пробоина! В грузовом!

– Пробоина…

Я растерялся, если честно, я не мог представить, что метеорит может пробить корабль, как такое возможно, существует же защита, существует…

– Что сидишь?! В отсек! Живо!

Ярс схватил меня за шиворот, вырвал из ложемента и отправил в свободный полет.

– Лютер где? – успел спросить я, уворачиваясь от встречного… не знаю, похоже на мотор.

– «Бродяга» в грузовом сорвался! Энергоблок поврежден! Лютера задело! Нужно установить пластырь!

Лютера задело… Ярослав уже занял место в ложементе, вокруг его головы монтировался шлем пилота, а на руках перчатки. Я перевернулся и, хватаясь за скобы, рывками направился в сторону жилого отсека.

Я старался держаться подальше от стен и выступающих предметов, но мерцающий свет и орущие сирены не добавляли ловкости, к грузовому отсеку я добрался с вывихом безымянного пальца и большой шишкой на лбу.

Особого беспорядка в отсеке я не встретил, полноразмерный макет Объекта, как положено, висел на тросах в центре, в воздухе плавало несколько гаек, ключей и еще некоторая техническая дребедень, Лютера я не заметил. Зато услышал тонкий и неприятный свист, вероятно, от пробоины. Затем из-за Объекта вылетел здоровенный ржавый болт. Действительно огромный, метра два высотой. Вслед за болтом показался Лютер, его комбинезон был перепачкан красным, а на лице сосредоточилось некоторое страдание. Простреленный метеоритом, а жив, редкое везение в такой ситуации.

– Держи домкрат! – простонал Лютер и отлетел в сторону. – Заводи пластырь!

Оказывается, ржавый суперболт – это домкрат. А круглая широкая пластина на конце – пластырь, слово-то какое… Домкрат летел на меня, как торпеда, грозил размазать пластырем. Раздавлен домкратом в пятнадцать лет, что смешно.

– Держи! – мужественно всхлипнул Лютер. – Держи его!

Я толкнулся навстречу домкрату, уклонился от пластыря, ухитрился вцепиться в домкрат и немножко его затормозить. Но инерция у домкрата была гораздо больше, чем у меня, так что, прежде чем обуздать его окончательно, пришлось попотеть. Я уперся в железо ногами, руками же хватался за все встречные скобы, в результате чего сорвал кожу с левой и усугубил вывих пальца. Но домкрат задержался и завис по центру отсека.

– Надо завести пластырь! – Лютер указал пальцем. – Скорее! Туда!

По правому борту я увидел вспученный бугор обшивки, из-под которого, как мне показалось, и доносился свист уходящего воздуха. Пробоина. Я представлял пробоину мощнее – дыра, размером с пушечное ядро, оборванные и искрящиеся кабели, рев воздуха, вырывающегося наружу, космос, вливающийся внутрь. Но пробоина оказалась какой-то… заурядной.

Я поднырнул под домкрат и стал толкать его плечом, стараясь подогнать пластырь к пробоине, а основание домкрата упереть в комингс. Это оказалось нелегким делом. Проклятый домкрат вырывался, выворачивался, как огромная сороконожка, пинал опорами по ногам и бил воротом в спину, а свист тем временем усиливался, так что стало казаться, что я слегка задыхаюсь.

– Давление падает… – сообщил откуда-то сбоку Лютер. – Через три минуты отсеки заполнит газ…

Кажется, Лютер сознание потерял.

Три минуты. Потом газ. Потом газ начнет сворачиваться в гель. Насколько я знаю, в случае выброса геля в отсеки, бортовой компьютер подает аварийный сигнал Земле и через семь часов прибывает спасательный катер. Миссия к Объекту считается проваленной и прекращается, меня ненавидят. Почему меня – потому что я не завел этот самый пластырь. Лютера и Ярослава вместо летних каникул отправят искупать провал на Марс, а я…

А я всю жизнь думай – отчего это при встрече со мной некоторые с улыбкой отводят в сторону глаза. Я схватился с домкратом вновь, и схватка была серьезной. Я зарычал и напружинился, внутри организма что-то хрустнуло, домкрат выпрямился, и пластырь встал на место. Я схватился за рычаг и стал его крутить.

Домкрат распрямился и приложился к пробоине, свист стих. Я расслабился, выдохнул и подумал, что странное это дело, на любом корабле должна существовать автономная система на случай аварии. В конце концов при аварии экипаж может оказаться в бессознательном состоянии, и корабль должен сам латать пробоины, диагностировать двигатели, поддерживать системы навигации и жизнеобеспечения, почему тогда…

– Стазис восстановлен, – сообщила Мими. – Маршевые двигатели будут запущены через двадцать секунд. Гравитация возобновится через двадцать секунд. Приятного ускорения!

Я услышал смех. Обернулся. У входа в отсек безобразненько покатывались со смеха Лютер и Ярослав. Секунду я не мог догадаться, что они там веселятся, потом догадался. Я идиот. Я терминальный идиот. Только что я, надрывая последние пятки, заделывал метеоритную пробоину с помощью ржавого механического домкрата, кувыркаясь в невесомости, поминая космических чертей и опасаясь, что вот-вот кончится воздух.

Гравитация. Домкрат заскрипел, но не отвалился. Вот тебе и пластырь.

– Поздравляю, – ухмыльнулся Ярослав. – Ты преодолел первые сто астрономических единиц, выдержал настоящее межпланетное испытание… Теперь ты не черпак соплистый, теперь настоящий космопроходец! КП!

Ярослав и Лютер перестали хохотать, соорудили строгие лица, подошли ко мне.

– Держись, впередсмотрящий! – сказал Ярослав.

– Крепись, впередсмотрящий! – сказал Лютер.

– Прощай, черпак! – сказали они вместе.

После чего непосредственно Лютер влупил мне в плечо кулаком. Нужно устоять. Лютер, десантник и суперкарго, не хиляк, а при посвящении принято бить крепко, чтобы обязательно остался синяк и чтобы он желтел две недели. Я сделал презрительное лицо, хотя удар у Лютера мощный, левая рука закисла.

Но тут влупил Ярослав. Удар командора оказался гораздо суровее, так что у меня щелкнули зубы, и я прикусил до крови язык. Плечо немедленно распухло, правая рука обвисла, и это при том, что сам Ярослав бил левой. Сегодня выдался трудный день.

– Не сердись, Макс, – улыбнулся Ярослав. – Это традиция. Если ты первый раз в дальнем космосе и разменял первую тысячу астрономических единиц, ты должен пройти процедуру посвящения!

– Мы выбирали из двух сценариев, – ухмыльнулся Лютер. – «Прострел», или «Потеряшка». Я, как десантник, склонялся именно к «Потеряшке», но Ярс был против, все-таки он…

– «Потеряшка» – это для староходов, – приосанился Ярослав.

Надо полагать, с «Прострелом» я ознакомился, боюсь представить, что из себя представляет «Потеряшка».

– Теперь можешь набить наколку, – кивнул Лютер. – Я запрограммирую ремонтного бота.

– Спасибо, у меня уже есть синяки, – ответил я. – Спокойного ускорения.

Я отправился в жилой отсек. За моей спиной довольно хыхыкали космопроходцы, потом Лютер, торжественно фальшивя, заскрежетал «Гимн Космодесанта».

Жилой отсек рассчитан на шесть капсул, расположенных диагонально, как каморы в револьверном барабане, три на консервации, в остальных живем мы. Моя № 4. Я подпрыгнул, подтянулся и забрался в свою капсулу. За домкрат и пробоину я, конечно, злился, но не очень сильно – про такие традиции я слыхивал, пространство есть пространство, это вам не Земля.

Я вытянулся и полежал некоторое время с закрытыми глазами. Спать особенно не хотелось, многочисленные синяки, ссадины и вправленный вывих мизинца ныли и сну не способствовали. Кроме того, казалось, что до меня сквозь капсулу доносится бодренький «Гимн Космодесанта», причем его обреченно подпевает уже и Ярослав.

Поворочавшись, я достал книжку П. Ф. Стручкова «Дни войны с грядущим» и стал читать с удовольствием. Я люблю историю, особенно Новейшую, особенно про Переход, про эти великие три послевоенных года, когда старый мир с неожиданным облегчением сложился, сдулся и потихонечку отступил и ушел, уступил место новому и нашему. Про это много написано, но Стручков рассказывает историю несколько по-другому, обычно историографы Перехода придерживаются модели «сверхновой» – весь топливный запас старого мира, все его силы, люди, философии и экономики, весь его унылый опыт и вековая мудрость – все это выгорело в годы войны, и мир замер в испуганной тишине, после чего начал обваливаться сам в себя, как старая звезда, и через мгновение на его месте вспыхнул ослепительно-ясный и новый мир, в котором мы живем. Стручков в целом не спорил со «сверхновой», но полагал, что у Перехода были свои архитекторы – люди, которые в хаосе распада удержали человечество на краю. Светильники во тьме. Историософию «светильников» Стручков разбирал на нескольких примерах: на примере погибшего в последние месяцы войны и так и оставшегося неизвестным ученого, определившего основные принципы холодной сверхгенерации и построившего первую действующую модель универсального компенсатора инерции; на примере Эрнеста Томского, ветерана войны и создателя новой педагогики; на примерах инженеров и хранителей…