Эдуард Веркин – Звездолет с перебитым крылом (страница 32)
В июле отец забрал Дюшку на Ахтубу ловить рыбу, а вернулись они только в августе. А я в августе занят был. С картошкой рано откопались, потом шиповник собирали и сдавали, потом брусника, потом клюква. Клюквы много, с болот две недели не вылезали, зато хорошо и сдали, на цветной телевизор набрали, теперь со второй программой никаких проблем. А потом школа, и сразу нас на месяц на картошку сняли, и Дюшку я не видел.
Сентябрь тогда был дождливым, и я очень устал. Я шел утром на остановку, ждал автобуса. Потом мы ехали в поля и выковыривали из размокшей глины картошку, оставшуюся после комбайнов. И так весь день. Две недели мокрой картошки, а за ней сразу ударили заморозки, и были две недели мерзлой картошки. Я уставал и, едва вернувшись домой и поужинав, ложился на диван. От усталости у меня не было в голове никаких мыслей. Только Анна. Иногда.
Но про Анну не совсем мысли, что-то другое. Мысли, это когда ты думаешь, а я про нее не думал. Она у меня в голове была. Да и не сама Анна в общем-то, а…
Впечатление.
Память.
Надежда. Я даже не понимал толком на что, но надежда.
Каждый вечер в том темном сентябре.
Часть II
Каникулы что надо
Глава 1
ТО-4
Июнь. Ночь.
«Улисс» пробирается сквозь вязкую мутную тьму, звезды видны будто через толстое копченое стекло, они далеко и выглядят не по-настоящему. Мгла настолько плотна, что я не различаю громоотводов на форштевнях, космос молчит, я смотрю во мрак, в нашей части Галактики сейчас ночь.
Ночь. Здесь, как ни странно, тоже есть ночь.
Причины этого явления непонятны до сих пор, Ярс придерживается концепции «мерцающего эфира», популярной среди астрофизиков новой школы, Лютеру плевать, он десантник, лично я – человек традиционный, я верю в Кетцалькоатля. Того самого, с наглыми оранжевыми жабрами старого бестолкового змея, хромого и давно заблудившегося меж звезд, забывшего дом и путь. Без сомнения, это его перепончатые крылья затмевают свет, мудрость предков мне в помощь.
Теорию «мерцающего эфира» Ярослав объяснить не может по причине отсутствия у меня должного образования и понимания – «Вселенная – это улитка, замкнутая сама в себе, когда давление солнечного ветра ослабевает, возникает некий предел…» – неубедительно пытается Ярс, я, напротив, весьма стройно и без затруднений могу про Кетцалькоатля рассказать. При необходимости я могу его даже нарисовать. Кстати, в поддержку Кетцалькоатля свидетельствует сканер – ночью сектор его чувствительности сокращается вдвое – что это, как не перепончатые крылья?
Июнь, мне приятно об этом думать, особенно на вахте. Я люблю жару, люблю реки, желтый песок с лопухами, пляжи, заводи и острова. Если повезет, вернемся к концу месяца, еще успею. Один день дома, ну, два от силы, потом… Я еще не придумал, что потом и куда подальше, на Байкал. Или в дельту Волги. Чтобы песок, вода и зелень. Устал от пустоты. Недели тьмы и пустоты перед глазами – межзвездное пространство способно утомить самого беззаветного мизантропа, а я отнюдь не мизантроп.
Впередсмотрящий.
На корабле нас трое. Ярослав – пилот-навигатор и командор, Лютер – техник-десантник, рейсовый медик и еще там что-то, и я, впередсмотрящий. Я далек от космических полетов, поскольку еще не определился. Впередсмотрящий, вольноопределяющийся, не командор. Но с Ярославом и Лютером мы дружим с детства, поэтому в рейд я и попал. Да и практику летнюю отработать не помешало бы, вот я и прицепился, и лучше до каникул пройти, чтоб над головой дамоклово не висело.
Никаких особенных обязанностей у меня на борту нет, вахта заключается в том, что я торчу на мостике и смотрю в пространство на случай Планеты Х, дохлого звездного кита или обломка черной кометы. Но мы идем сквозь фронтир, и здесь нет ничего, кроме пустоты. Вообще, вахту можно и не держать, это больше традиция, чем необходимость, и ее обычно поручают балластным пассажирам вроде меня. Я пытаюсь найти в ней смысл – первые полчаса полуденной вахты добросовестно пялюсь во все фронтальные экраны. Это скучно и неприятно. От пустоты начинает кружиться голова, особенно если личный опыт пространственных рейдов невелик. Здесь есть хитрость – воспринимать прыжок как полет, а не как падение. Это непросто. Спасают положение как раз форштевни, остроумное изобретение одного конструктора лунных драг, предложившего снабжать все внесистемные корабли далеко выступающими вперед фермами. Пилоты, несущие вахту, видят перед собой не неподвижную пустоту пространства, а нос корабля, создающий определенную иллюзию полета. Ярс рассказывает, что иногда, если смотреть долго-долго, можно увидеть на форштевнях синеватое электрическое свечение, что-то вроде огней святого Эльма. Если увидишь эти огни, надо присвистнуть и три раза постучать согнутым указательным пальцем по сапфиру фонаря, так говорит Лютер, если же промедлить, то можно получить зайчик в глаз, и он будет изводить тебя до возвращения на Землю.
Да, в космосе традиций гораздо больше, чем на Земле, суеверий, думаю, что и чудес тоже.
На чудо я не особо надеюсь, но хорошо бы там, в пустоте и тьме, встретить что-нибудь необычное.
Встретить «Темный Лед». Астероид, обломок таинственной кометы Зайончковского, огромный черный алмаз, поглощающий свет и накапливающий его в своих бездонных глубинах. По некоторым предположениям, в сердце его запечатлены картины Творения, заглянешь – и увидишь, как из вишневого огненного комка гравитация формует Солнце и планеты, запускает их в дикую карусель, а затем сталкивает друг с другом, превращая в пыль и огонь, и снова скатывает в шары, разделяет и бережно разводит по местам, и снова сшибает, и снова, и снова, и в миллиардах лет этой терпеливой мясорубки выковываются железные обручи орбит, рождаются миры, а ненужный и лишний мусор выметается на окраины системы.
Встретить летучего голландца, один из шести кораблей, потерянных во время первой Экспансии. Это были первые дальние рейдеры, они одновременно стартовали с орбиты Земли по разным векторам, и связь с ними была потеряна тоже одновременно. Это исчезновение надолго приостановило развитие внесистемной космонавтики и продолжало оставаться неразгаданным, существовало больше десятка гипотез и предположений, которые, впрочем, не подтверждались и не опровергались ввиду отсутствия хоть какой-то информации. Лютер предполагал, что раньше между зоной гелиопаузы и Облаком располагались многочисленные инопланетные базы, первая волна Экспансии натолкнулась на них, после чего инопланетяне убрались от греха подальше, захватив с собой всех невольных свидетелей.
Встретить хотя бы завалящую кометку, чахленькую, с куцым хвостиком. Увидеть ее глазами, а не светящейся точкой на экране радара… Впрочем, точку на экране радара мы тоже никакую не увидели. Я предполагал, что в пределах Облака Оорта комет гораздо больше, ведь именно отсюда они то и дело сваливаются на наши головы, но здесь пустота. И встретить кометки не получилось.
Да хоть чего-нибудь встретить не получилось. Ни астероида, ни метеороида, ни каменька завалящего, пространство пустынно, как и положено быть пустым межзвездному пространству. Впрочем, и Ярослав и Лютер не считают, что мы в межзвездном пространстве: все, что внутри Облака, для них Солнечная система. И это их чрезвычайно удручает, внутрисистемные рейды среди курсантов Академии Циолковского не считаются полноценными рейдами, только после пересечения внешней границы Облака курсант считается космонавтом, может снять курсантскую форму и набить наколку с картой звездной системы, куда он собирается отправиться. Ярс и Лютер давно уже выбрали Руку Прачки и Сердце Карла, подозреваю, что из-за названий.
Теперь каждый день они спорят, что труднее – бросок к Прачке или бросок к Карлу. Меня они не слушают, я впервые за орбитой Нептуна, головастик без лапок.
Хотя, если честно, все эти бесконечные разговоры Ярса и Лютера о границах гелиосферы, испытаниях сверхприводов и строительстве первого межзвездного корабля, который дойдет до Альфы Центавра меньше чем за сутки, мне уже неистово надоели. С другой стороны, это полезно с социологической точки зрения, хотя я не особо пока к социологии склоняюсь, я склоняюсь…
Экран погас, за секунду до этого я успел заметить свое глупое отражение в черном зеркале фонаря.
– Стазис нарушен. Стазис нарушен. Дамп маршевых двигателей через десять секунд. Задействован протокол четыре. Займите места по расписанию.
Так! Протокол четыре. Через десять секунд исчезнет гравитация, отключится стандартное освещение, остановятся вентиляция и компенсаторы инерции. На секунду «Улисс» окунется во тьму, после чего аварийный режим. Первая фаза – гаснут двигатели, корабль переходит на минимальное энергообеспечение, задействуется система диагностики, спасательные капсулы готовятся к отстрелу. Вторая фаза – в воздух выбрасывается противопожарный агент, после чего пространство отсеков заполняется амортизационным гелем, экипажу предлагается занять место в шлюпках. Третья… Надеюсь, до второй фазы не дойдет.
Интересно. Стазис нарушен, это значит датчики зафиксировали внезапные пиковые вибрации, отклонение от курса, падение давления, одним словом, столкновение и пробоина. Мне представился метеорит, простреливший «Улисс» в продольной проекции и по дурному расположению удачи разбивший капсулы Лютера и Ярослава. Лютер и Ярослав задохнулись соплями во сне, я остался на корабле один, и теперь…